Книга Верой и Правдой, страница 184 – Александр Ольшанский

Они выпили остальное. Павел, не в силах говорить, просто положил свою грубую, узловатую ладонь на ослабевшую руку Дениса. Так они и сидели молча, пока Дениса не одолела дремота. Павел бережно уложил его на подушки и вышел, беззвучно рыдая в пустом коридоре.

На следующее утро, двадцать второго мая, когда первые лучи солнца заиграли на медных наконечниках флагштоков в гавани, Денис Спиридонович Калмыков тихо скончался во сне. Он ушёл, как и жил, – без суеты, с достоинством, оставив после себя не громкую славу, а доброе имя, крепкую семью и конкретное, полезное дело.

Весть о смерти контр-адмирала, одного из старейших и уважаемых офицеров Кронштадта, облетела порт мгновенно. На похороны, назначенные через два дня, собрались почти все – от вице-адмирала, командующего портом, до последнего матроса-рекрута. Его хоронили с воинскими почестями на кронштадтском кладбище у церкви Владимирской Божией Матери. Гроб несли офицеры, залпы прощального салюта дали с бастионов, которые он сам когда-то строил. На чёрном мраморном надгробии, которое позже установили на средства Адмиралтейств-коллегии и сослуживцев, было выбито: «Денис Спиридонович Калмыков, контр-адмирал, 1687–1746. Верой и правдой».

Рядом с ним, через много лет, упокоится и Евдокия Алексеевна. Их сын, Алексей, сделает хорошую карьеру, дослужится до капитана первого ранга, будет командовать кораблями и умрёт в 1789 году, окружённый детьми и внуками. Павел Красин переживёт своего названого брата на десять лет, дожив до глубокой старости в почёте и уважении, как старейший мастер порта, знавший все его канаты и все его тайны. История браслета «Девять глаз Ибиса» и отравленного кубка «Дар Феникса» канет в лету, растворившись в архивах Тайной канцелярии и в семейных преданиях. Но её урок – урок о хрупкости порядка, о силе простой честности перед лицом изощрённого зла, о том, что будущее куётся не только в дворцах, но и в скромных домах верных людей – не умрёт.

Санкт-Петербург, 1761 год от Рождества Христова. Декабрь выдался на редкость мягким. Снег выпал поздно и лёг непрочно, его сдувало ветром с набережных, обнажая скользкий булыжник мостовых. В Академии наук топили плохо, и статский советник Михайло Васильевич Ломоносов, кутаясь в тяжёлую шубу поверх домашнего халата, сидел в своём кабинете, перебирая бумаги. Возраст уже давал о себе знать: глаза слезились от напряжения, рука, державшая перо, подрагивала. Но ум оставался по-прежнему остёр, а память – цепка, как у молодого.

В тот день ему предстоял визит во дворец – не по научным делам, а по просьбе одной влиятельной особы, пожелавшей побеседовать о мозаичном деле, которым Ломоносов увлекался последние годы. Он оделся тщательно, надел парик, орден и отправился в казённой карете по заснеженным улицам. Приёмная, куда его провели, была обставлена с тем изысканным, но уже старомодным вкусом, какой царил при дворе покойной императрицы Елизаветы Петровны. Высокие окна, тяжёлые портьеры, мерцание свечей в хрустальных люстрах.

Дама, ради которой он приехал, оказалась не слишком молодой, но сохранившей ту особенную, благородную стать, что даётся лишь долгой привычкой быть на виду. Лицо её хранило следы былой красоты и, что важнее, живого, проницательного ума. Говорили они о мозаике, о красках, об итальянских мастерах. Ломоносов увлёкся, рассказывая о своих опытах со смальтой, о том, как добивается нужных оттенков. Дама слушала внимательно, задавала толковые вопросы.