Онлайн книга «Верой и Правдой»
|
«Цель моя, – писал он, уже не столько отцу, сколько самому себе, – не токмо вникнуть во все науки, но и обрести голос. Дабы когда-нибудь истину о нашем Отечестве, ныне замкнутую в чужих устах, извлечь оттуда и вложить в уста собственные. Ибо не может народ, не помнящий родства, идти вперед. Сие и есть моя ловля, моя охота». Через год это упорство, похожее на ярость, принесло плод. Его, одного из двенадцати лучших, отобрали для перевода в Петербург, в Академию Наук. Дорога на перекладных казалась ему путем в обетованную землю. Он представлял себе дворец мудрости, где в тиши библиотек, среди глобусов и телескопов, рождается знание. Он верил в Петровскую мечту. Реальность встретила его гранитной мостовой и ледяным равнодушием швейцара у дверей академического здания на Васильевском острове. Его восторг длился ровно до первой лекции. Библиотека и Кунсткамера потрясли его до глубины души. Он бродил среди заспиртованных уродцев и диковинных машин, трогал холодное стекло витрин, чувствуя биение того же любопытства, что гнало его из Холмогор. Но люди, населявшие этот храм науки, оказались иными. Академия говорила по-немецки. Звучный, отрывистый, уверенный язык был языком приказа, дискуссии, власти. Русская речь звучала в коридорах робко: это перешептывались сторожа, переписчики, истопники. Русские лица были лицами слуг. Ученые мужи – профессора Миллер, Штелин, Фишер – важной процессией проходили мимо, не замечая его, долговязого «студента из московских». Их разговоры, долетавшие обрывками, повергали его в ступор. «…совершенно дикий народ, без государственной идеи до прихода Рюрика…» «…славянская мифология примитивна и не стоит серьезного изучения…» «…задача – привить европейскую методологию на эту девственную, но бесплодную почву…» Они говорили о его Родине, о его предках, как энтомологи о редком виде жуков – с холодным, аналитическим презрением. Им и в голову не приходило, что плебей в поношенном кафтане может понять их речь. Но Михайло уже понимал. И каждое слово падало в душу, как капля кислоты. Кульминацией стал открытый исторический семинар профессора Герхарда Миллера. Аудитория была полна: аккуратные парики немцев-академиков, любопытные взоры редких русских дворян. Ломоносов втиснулся в угол, на стоячее место у печки. Миллер, элегантный и невозмутимый, с безупречной дикцией излагал основы русской истории. Вернее, ту её версию, что уже принималась здесь за аксиому. Он говорил о славянах как о племенах, погрязших в междоусобицах и не способных к самоорганизации. О том, что только «добровольное призвание» варягов-скандинавов, этих носителей высшей государственной культуры, вывело их из исторического небытия. «Норманнская теория» звучала не как гипотеза, а как стройная, логичная, единственно возможная истина. Картина была ясна и унизительна: Россия родилась не сама, её зародили просвещенные европейцы. Весь её дальнейший путь был лишь долгим, трудным усвоением этого благого дара. Ломоносов слушал, и костяшки его пальцев, впившихся в грубую штукатурку стены, побелели. В ушах стоял гул. Он видел не умиротворенные лица слушателей, а образы из его собственных, жадно прочитанных летописей: Новгород, Киев, послы, отправляющиеся за море не за господами, а за князем-наемником, рядовым правителем для уже существующего государства. Он вспоминал труды Татищева, с которыми тайком знакомился в Москве. |