Книга Верой и Правдой, страница 30 – Александр Ольшанский

Затем до него донеслись звуки. Скрип чьих-то шагов – не тяжелый, грубый топот палачей, а более легкий, размеренный шаг. Приглушенный говор. Он не мог разобрать слов, голос был знакомым, но в его помутневшем сознании он не находил опознавательных знаков. Потом шаги приблизились и затихли где-то совсем рядом.

— Поднять его. Посадить.

Голос был спокойным, властным, лишенным той театральной жестокости, что была у следователя, и обыденной грубости служителей. В нем звучала привычка командовать, но не терзать. Денис почувствовал, как чьи-то сильные руки – не слишком небрежно, но и без тени жалости – впиваются ему под мышки и грубо поднимают с пола. Ноги, как плети, волочились по камню. Его посадили на табурет, что всегда стоял в углу комнаты для пыток, и прислонили спиной к холодной, влажной стене. Голова бессильно откинулась назад, и он уставился в закопченный сводчатый потолок, где в темных углах вилась паутина.

— Очнулся, калмык?

Тот же голос. Теперь Денис узнал его. Узнал, и новая, леденящая волна страха, смешанного с дикой, невероятной надеждой, пронзила его сквозь туман боли. Он медленно, с неимоверным усилием опустил подбородок и повел глазами.

Перед ним, в двух шагах, стоял сам царь. Петр Алексеевич. Он был в том же простом темно-зеленом мундире Преображенского полка, в котором Денис видел его на ассамблее в Летнем саду. Государь стоял, чуть склонив голову набок, заложив большие руки за спину. Его лицо, освещенное колеблющимся светом двух свечей в настенных подсвечниках, казалось усталым и сосредоточенным. Но в глазах, пронзительных, всевидящих глазах, не было ни гнева, ни ярости. В них горел холодный, аналитический огонь, такой же, каким он, должно быть, разглядывал неисправный механизм или изучал чертеж нового корабля.

— Го… сударь… —хрипел Денис во сне. Его гортань, разорванная криками, отказывалась служить, выдавая лишь хриплое, беззвучное шипение. Губы, потрескавшиеся и распухшие, не слушались.

Пётр не сделал никакого жеста, лишь слегка поднял бровь. Один из двух дюжих служителей, стоявших теперь навытяжку у двери, словно по незримому приказу шагнул вперед, взял с края стола деревянный ковш, зачерпнул воду из медного таза, стоявшего в углу, и поднес его к губам Дениса.

Денис пил. Сначала жадно, судорожно, давясь и обливаясь, потом, собрав остатки воли, медленнее, ощущая, как прохладная, отдававшая железом вода смывает со рта соленый привкус крови и возвращает ему хоть какое-то подобие человеческих ощущений. С каждой глотком боль в теле, до того приглушенная шоком, проявлялась все яснее и четче, но вместе с ней возвращалось и сознание, способность мыслить, пусть и сквозь густую пелену страдания.

Пётр наблюдал за этим, не отрываясь. Когда Денис отпил, царь сделал едва заметное движение подбородком, и служитель отошел на прежнее место.

— Ты настаиваешь, что невиновен, – произнес Пётр ровным голосом, не спрашивая, а констатируя. – Каждый второй, кто попадает в эти стены, настаивает на том же. Но я помню тебя, Калмыков. Помню тот экзамен. Когда ты, слуга, подсказывал барину, Максимке Спафариеву. И когда тебя выдернули вперед, ты ответил на все мои вопросы без единой запинки. О дифференциальном исчислении. О тригонометрических таблицах. О проклятой магнитной аномалии у Новой Земли!