Книга Верой и Правдой, страница 29 – Александр Ольшанский

Ломоносов не пошел на ужин. Он бесцельно бродил по холодным, тёмным набережным Невы. Ветер с залива бил в лицо, но не мог охладить внутреннего пожара. Унижение смешивалось с ясным, ледяным пониманием. Врага он нашел. Он сидел не во дворце, не в кабаке, не на корабле. Он восседал в академическом кресле. Его оружием было не кинжал и не яд, а изящная, отточенная фраза, сноска в диссертации, редактура летописи. Этот яд не убивал тело. Он убивал память. Он отравлял будущее, лишая его опоры в прошлом.

И тогда, глядя на черную воду, в которой отражались редкие огни, он вновь вспомнил. Вспомнил рассказ, услышанный четыре года назад в Кронштадте, от уставшего морского офицера с умными, печальными глазами. Вспомнил историю браслета «Девять глаз Ибиса».

Как поразительна была параллель! Петр Великий, жаждущий пользы, как и он, Ломоносов, жаждущий знаний, принимал дары от иностранцев. Браслет был диковинкой. Якобы жестом дружбы от английского алхимика. Но внутри таился смертельный механизм со смертельно опасными последствиями. Точно так же Миллер и его коллеги были «дарами» для России, европейскими учеными, призванными создать науку. Но внутри их учености, внутри их «критического метода» таился иной механизм – механизм духовного отравления, внушения мысли о второсортности, об исторической несостоятельности его народа.

Денис Калмыков рискнул всем, чтобы найти и обезвредить материальный артефакт…

— А кто спасет душу? – прошептал Ломоносов ветру. – Кто вынет яд из самой Истории?

Ответ пришел сам собой, суровый и неотвратимый. Только тот, кто знает сей яд в лицо. Кто изучит его формулу до последней буквы. Кто станет не просто русским ученым, но ученым, которого немцы не смогут обвинить в невежестве. Ему нужно было овладеть их оружием, чтобы обратить его против них. Немецкой методологией, немецкой педантичностью, немецкой ученостью – и поставить всё это на службу своей стране.

Он повернулся и пошел прочь от реки, обратно к академическим зданиям. Походка его была твердой. Глаза, ещё недавно влажные от стыда, теперь горели холодным, решительным огнем. Он больше не был просто голодным студентом из Холмогор. Он был солдатом, принявшим присягу в невидимой войне. Войне за память. Войне, которую начал до него, в своем времени и своим способом Денис Калмыков. И он, Михайло Ломоносов, давал себе слово эту войну не проиграть.

С этого дня его учеба приобрела новое, яростное качество. Он не просто впитывал знания. Он изучал врага. Он начал тайно, по ночам, собирать свою коллекцию – не диковинок, а доказательств. Выписки из летописей, противоречащие Миллеру. Заметки о славянских городищах, о торговых путях, существовавших до Рюрика. Это был его будущий архив. Его противоядие. Первый камень в фундамент той истории России, которую еще предстояло написать. Не этими господами. А им!

Денису Спиридоновичу часто снился один и тот же сон. Его давнее проклятье. Первым в сознание возвращалось ощущение боли. Но это была уже не та острая, раздирающая агония, что рвала тело на куски. Во сне боль была глухая, всеобъемлющая, гудящая в каждой кости, каждом сухожилии, в самой глубине черепа. Боль, ставшая новой, ужасной нормой существования. Он лежал лицом вниз на холодных, шершавых каменных плитах, чувствуя их леденящий холод щекой. Стылый камень был липким от чего-то – от его же пота, слюны, крови. Двигаться он не мог. Тело не слушалось, оно было разбито на тысячу частей и собрано обратно небрежной, злой рукой.