Книга Катамаран, страница 34 – Александр Ольшанский

* * *

Ночь была необычайно прозрачной. Воздух, словно выстиранный, приобрёл алмазную твёрдость, и звёзды не мерцали, а холодно и неподвижно впивались в бархат неба, словно серебряные гвозди, приколотившие небосвод к бездне. Катамаран, чуть подрагивая, шёл на минимальной электрической тяге, а его тень, длинная и расплывчатая, плыла рядом по фосфоресцирующей дорожке лунного света.

На корме, в ореоле тусклой рабочей лампы-переноски возились две фигуры. Бьорн, нахмурившись, калибровал ещё один сложный зонд – устройство, напоминающее гибрид спутниковой тарелки и морского ежа. Анна Мари, закутавшись в толстый свитер, подавала ему инструменты и держала фонарь. Лилу, сидя рядом, с философским видом наблюдала за звёздами, изредка почёсывая шёрстку на брюшке.

— Держи ровнее, – буркнул Бьорн, не глядя. – Если луч дрогнет на микрон, все данные завтра будут похожи на кардиограмму испуганного кролика.

— Он не дрожит, – тихо, но твёрдо возразила Анна Мари. – Это ты щуп дергаешь. Давление слишком резкое.

— Я знаю, как держать щуп, – отрезал норвежец, но ослабил хватку. Секунду длилось молчание, нарушаемое лишь шипением прибора и шуршанием волн. – Ты… как ты это видишь?

— Вижу тень на матрице, когда ты нажимаешь, – она чуть подвинула фонарь. – Вот. Видишь? Опять.

Бьорн присмотрелся и неохотно хмыкнул.

— Не вижу. Но… возможно, ты права. На миллисекунду.

Он продолжил работу, его движения стали чуть осторожнее, почти уважительными. Анна Мари замерла над ним, её внимание было абсолютным. Это было соучастие в тонком, почти ювелирном процессе.

— Почему ты вообще здесь? – неожиданно спросил Бьорн, не отрываясь от зонда. – Я имею в виду, в нашей экспедиции. С твоей… морской болезнью и всей этой обезьяньей историей. Дед бы, наверное, хотел видеть тебя в белом халате в какой-нибудь суперсовременной лаборатории, а не трясущейся над пакетом в открытом океане.

Он сказал это без обычной колкости, скорее с любопытством.

Девушка помолчала, глядя, как в тёмной воде вспыхивают и гаснут голубые огоньки ночных планктонов.

— Дед, – начала она осторожно, – однажды сказал, что океан боится равнодушных глаз. Можно изучать его комфортно по данным со спутника. Но чтобы понять… нужно позволить ему быть неудобным. Даже жестоким. Морская болезнь – это просто напоминание. Что я – гость. Хрупкий, временный гость в его доме. А Лилу… – она коснулась тёплого бока мартышки, – она напоминает, что даже в этом чужом доме можно не быть одинокой.

— Поэтично, – пробормотал Бьорн. – Но непрактично. От напоминаний в виде тошноты наука не двигается вперёд.

— А от чего она движется? – спросила Анна Мари, и в её голосе впервые прозвучал не робкий вызов, а искренний интерес. – Только от точных приборов? Или ещё от чего-то?

Бьорн отложил инструмент, выпрямился и посмотрел на неё. В свете лампы его лицо казалось усталым и не таким надменным.

— От упрямства, – сказал он на удивление просто. – Мой дед переплыл океан на плоту не потому, что был гениальным мореплавателем. А потому что был упрямым как… как наш медведь, Александр. Все говорили – невозможно. Все смеялись. А он просто делал. Иногда наука – это не только гениальная догадка. Это ещё и готовность выглядеть дураком, плывя на бревнах через половину мира.