Книга Катамаран, страница 54 – Александр Ольшанский

Александр, стоя у штурвала, уже который час бесполезного, листал на планшете архивные фотографии, присланные Юнгзе. На экране сменяли друг друга улыбающиеся, загорелые лица Тура Хейердала и его команды на утлом бальсовом плоту. «Кон-Тики» с его ладонью-носом и квадратным парусом казался игрушечным на фоне атлантических просторов, но отчаянная решимость в глазах этих шестерых мужчин была ощутима даже через десятилетия. Эта историческая авантюра, такая далекая и книжная, сейчас казалась ему невероятно близкой и понятной. Он ловил себя на мысли, что завидует той ясности цели и простоте задач – доплыть и доказать. Никаких трупов в воде, никаких полицейских допросов с пристрастием, таинственных ночных преследователей, намеков и подозрений. Только океан, плот и великая гипотеза.

Бьорн, сидевший на корме спиной ко всем и смотрящий на неподвижный, как расплавленное олово, горизонт, наблюдал за его занятием искоса. Вид сосредоточенного лица русского, погруженного в наследие его великого деда, вызывал в норвежце знакомую, едкую смесь раздражения и чего-то похожего на ревность. Это было похоже на то, как если бы чужой человек с упоением листал твой старый семейный альбом, делая вид, что знает и понимает в нём всё до мелочей. Бьорн отвернулся, глядя на воду, пытаясь найти в её гнетущем спокойствии хоть какой-то ответ, и вдруг его отбросило в прошлое, в прохладные, полутемные, наполненные эхом шагов залы музея «Кон-Тики» в Осло.

…Он – мальчик лет десяти, с восторгом и робостью прижимается лбом к холодному, идеально чистому стеклу витрины, за которым стоит тот самый плот. Бальсовые бревна, темные от времени и воды, казались ему тогда стволами сказочных деревьев. Парус, прожженный солнцем и пропахший ветрами, бамбуковая хижина, похожая на шалаш Робинзона – все это было настоящее, дышащее морем, солью и приключением, пахнущее так, как не пахнет ни одна книга. За его спиной шепчутся какие-то дамы, и он улавливает обрывок фразы: «Смотри, внук самого Хейердала! Наверное, тоже великим путешественником будет, яблочко от яблоньки…» Он слышит эти слова и чувствует не гордость, а тяжелый, невидимый груз, давящий на плечи, груз, который с годами только становился тяжелее. Ему казалось, что улыбающееся, решительное лицо деда с огромной фотографии на стене смотрит прямо на него с немым и очень строгим вопросом: «А ты-то что сможешь?»

Потом был обеденный стол дома, пахнущий полированной древесиной и жареным мясом. Его отец, прагматичный и успешный бизнесмен, откладывает газету с биржевыми сводками. «Тур был великим мечтателем, Бьорн, – говорит он, точно отмеряя слова, будто взвешивая их на невидимых весах. – Он открыл миру глаза на многие вещи. Но одними мечтами сыт не будешь. Они не платят по счетам. Хватит жить в тени этого плота. Мир изменился. Пора становиться собой, а не тенью знаменитого предка».

«Становиться собой… – мысленно усмехнулся Бьорн, глядя на свои сильные, но сейчас такие беспомощные руки. – А кто я, в конце концов? Внук? Ученый? Или просто заложник знаменитой фамилии, который вечно будет пытаться доказать всему миру и самому себе, что он чего-то стоит сам по себе, без этой вечной приставки ”внук“?»

— Нашёл что-то интересное в тех пыльных архивах, Кэп? – не выдержав, бросил он через плечо, и его голос прозвучал резче, чем он хотел. – Или просто любуешься на героев, которым не нужно было разбираться в паутине взаимных подозрений?