Книга Катамаран, страница 56 – Александр Ольшанский

Он посмотрел Бьорну прямо в глаза. Вызов был брошен. Но это был не вызов соперника, а, скорее, вызов соратнику, заблудившемуся в лабиринте собственных сомнений и амбиций.

* * *

Наступила ночь, такая же душная и безветренная, как и день. Штиль, казалось, был вечным и не собирался отступать. Воздух стал густым и сладковатым, им было тяжело дышать. Александр и Бьорн несли первую вахту у бесполезного штурвала. Молчание между ними было густым и тягучим, как смола, но теперь в нем не было прежней враждебности – лишь усталое ожидание и тяжесть невысказанного.

Луна, бледная и размытая в мареве, висела в небе, словно выцветшая заплатка на черном бархате ночи. Её призрачный свет не отражался в черной, маслянистой глади океана, а будто впитывался ею, не оставляя и следа, тонул в этой бездонной темноте. Было слышно, как поскрипывает такелаж, словно судно постанывало во сне, как кто-то из команды ворочается на своем матрасе, и как надрывно, словно плача, трещит где-то вдали одинокий дельфин. Этот звук, такой живой и тоскливый, лишь подчеркивал мертвенную неподвижность мира вокруг.

Бьорн, облокотившись на леер, вдруг заговорил. Он не глядел на Александра, обращаясь скорее к ночи, к луне, к этому безмолвному океану, чем к нему.

— Вы все думаете, что у меня с пеленок в крови знание океана. Что я с молоком матери впитал какую-то родовую мудрость Хейердалов и бесстрашие викингов. – Он горько, беззвучно усмехнулся, и его профиль в лунном свете казался высеченным из камня. – А я… я его боюсь. Не так, конечно, как она, – он коротким кивком указал в сторону каюты, где спала Анна Мари. – Не до тошноты и головокружения. Я боюсь его уважительно. Как шахматист боится гроссмейстера, как альпинист – отвесной стены. Это здоровый страх, он обостряет чувства. Но это не знание. Это… инстинкт самосохранения, не более. А инстинкта мало для великих дел. Нужны еще стальные нервы и абсолютно ясная, холодная голова. Как у него была. А у меня… – он замолчал, подбирая слова, глядя в темную воду, в которой не было ни единой вспышки жизни. – У меня в голове вечный, изматывающий спор. Один голос, громкий и настойчивый, твердит: «Ты должен быть достойным, ты должен повторить, ты должен доказать, что кровь не водица». А другой, тихий и ядовитый, шепчет: «Ты – не он. Ты никогда им не будешь. Хватит жить в чужой, хоть и великой, тени. Ты всего лишь Бьорн, и твой удел – мелкие и заурядные находки в науке, а не великие открытия и подвиги».

Александр слушал, не перебивая, прислонившись к штурвалу. Впервые за все время плавания Бьорн был абсолютно искренен, сбросив с себя защитную броню сарказма, высокомерия и вечной неудовлетворенности. В его словах слышалась не детская обида, а взрослая, выстраданная боль человека, оказавшегося заложником собственного происхождения.

— Знаешь, мне кажется, твой дед как раз и был тем, кто не боялся быть собой, – тихо, почти задумчиво сказал Александр. – Даже если это значило плыть на утлом плоту через океан, когда все вокруг, включая маститых ученых, крутили пальцем у виска и предрекали верную гибель. Он был самим собой, а не тем, кем его хотели видеть. Мы ведь не для того затеяли эту авантюру, чтобы стать его бледными клонами, дешевой пародией на «Кон-Тики». Мы здесь, чтобы найти свою собственную волну. И, как выяснилось, свою собственную, не всегда приятную правду. Даже если она оказывается грязной, опасной и пахнет не океанской солью, а чьей-то смертью и предательством.