Книга Катамаран, страница 97 – Александр Ольшанский

— Держись! – орал Александр, хотя его собственный голос тонул в грохоте.

— Держу! – отвечал Бьорн, и в его крике слышалось не отчаяние, а яростное упрямство.

И тут вступила в дело гениальная инженерная мысль Иштвана. Широкий корпус катамарана и парус, поймавший бешеный ветер на гребне, помогли стабилизировать судно. Оно не перевернулось, а, проскочив по гребню и скатившись с него, с оглушительным грохотом обрушилось в подножие волны. Удар был таким сильным, что всех, и в батискафе, и снаружи, сорвало со страховочных ремней. И замки попросту разлетелись вдребезги.

На несколько секунд их накрыла тишина, нарушаемая лишь шипением воды, стекающей с палубы, и тяжёлым, прерывистым дыханием.

— Все… все целы? – хриплый, сдавленный голос Александра прозвучал в динамиках батискафа.

В ответ – взрыв ликующих, истеричных криков, смеха и слёз.

— Целы! Все целы! – кричала Таня.

— Мы сделали это! – ревел Паоло. – Мы проехали по хребту морского чудовища! И, похоже, отделаемся синяками.

— Это не синяки, это теперь наши ордена! – С большим трудом смог выдавить из себя Бьорн.

Когда люк батискафа открылся, и они вывалились на палубу, их встретила картина тотального разрушения, но и тотального торжества. Александр и Бьорн, мокрые и измождённые, сидели, прислонившись к штурвалу, и молча смотрели друг на друга. Бьорн протянул Александру свою флягу. Тот взял и сделал долгий глоток. Этого жеста было достаточно.

Они проехали по хребту морского чудовища. Возможно, это длилось меньше минуты, но изменило их навсегда. Они увидели лик самой Стихии и выжили. И теперь тишина, наступившая после рева, была оглушительнее любого грома. Позади остался океанский ад, вперед их вёл израненный, но непобеждённый катамаран. А впереди ещё долгий путь до Каракаса, где их ждала другая битва – с людьми. Но сейчас они были бессмертны. Они стали командой, прошедшей через невозможное.

Воздух был холодным и острым, как лезвие топора, но Бьорн Хейердал стоял на палубе без куртки, не чувствуя ничего, кроме огненной пульсации в висках и странной, леденящей пустоты внутри. Катамаран, его некогда гордый «Кон-Тики Второй», лежал в дрейфе, покалеченный и покорный. Сорваны панели с солнечных батарей, обрывки канатов хлестали по мачте, как бичи, а на месте палатки зияла чёрная дыра, словно вырванный клык.

Он подошёл к месту, где было укреплено рулевое весло. Теперь там торчал обломок, похожий на кость гигантского животного, сломанную в битве. Бьорн провёл рукой по шершавому сколу. Его пальцы, привыкшие к гладкому пластику клавиатуры и чувствительным кнопкам приборов, дрожали. Всего час назад он вцепился в это весло так, будто от него зависела жизнь. Возможно, так оно и было. Он и Александр, двое безумцев, вдвоём против тридцатиметровой стены воды. Он помнил свист ветра, вырывавшийся из лёгких, помнил, как мокрая рубашка леденила кожу, и как его сердце колотилось где-то в горле, готовое вырваться наружу.

Именно в тот момент, когда катамаран взлетел на гребень и завис над бездной, глядя в лицо своей гибели, в голове Бьорна пронеслось нечто странное. Не формулы, не расчёты, не показания, которые он так лелеял. А лицо его деда. Тура Хейердала. Не с парадного портрета в Осло – улыбающегося, уверенного, победителя. А другое лицо – с одной из чёрно-белых фотографий на его «Ра». Измученное, обветренное, с запавшими глазами, в которых читалась не гордость, а простая, животная усталость и упрямая воля к жизни.