Книга Загадка королевского гобелена, страница 50 – Адриен Гётц

— Я потрясен. Скажите, сможет ли Соланж выкарабкаться, и поделитесь всем, что узнали о Виван-Деноне и Байё.

— Все хранится здесь, господин директор, в библиотеке Лувра и в библиотеке искусства и археологии Жака Дусе^[101] в Сорбонне. Я все нашла утром буквально за час.

— Расскажите подробно, не упуская ни малейших деталей, все это очень подозрительно.

— Доминик Виван-Денон – «око Наполеона», как вы говорите, – задумал привезти Гобелен в Париж для временной выставки. Он приказал разместить его в самом центре музея, в Галерее Аполлона, чтобы убедить, как он пишет в письме, «истинных друзей национальной славы» в реальной возможности вторжения в коварный Альбион. Более того, он заказывает весьма известному в то время итальянскому ученому Эннио Квирино Висконти, хранителю античных древностей музея, разъяснительную брошюру, двенадцать франков за экземпляр, с комментариями к Гобелену. Я даже нашла письмо Денона будущим маршалам Сульту и Даву́ с требованием распространять ее среди офицеров их дивизий для просвещения солдат.

— Речь действительно идет о пропаганде, о дезинформации. Видите, он ничем не гнушается, все продумывает, потрясающе! А эта брошюра иллюстрирована?

— Да, но наверняка все было сделано наспех. Денон велел воспроизвести семь таблиц, которые уже использовались для первого большого текста, посвященного Гобелену и опубликованного в тысяча семьсот двадцать девятом и тридцать третьем годах Антуаном Ланселотом в «Мемуарах по литературе», извлеченных из «Регистров Королевской академии надписей и изящной словесности». По мнению Брауна, лучшего историка Гобелена…

Пенелопа слишком углубляется в детали, цитирует свои карточки, и директор перебивает:

— Лучшего историка Гобелена наравне с Соланж Фюльжанс, не забывайте! Мне сказали, что ей полегче.

— По мнению Брауна, – продолжает Пенелопа, пропустив мимо ушей это замечание, – Антуан Ланселот ограничился воспроизведением цветной копии, найденной среди бумаг Николя-Жозефа Фуко, бывшего интенданта Кана. Вероятно, он даже не видел самого оригинала. Отсюда многочисленные различия между Гобеленом и этими гравюрами, опубликованными при Империи. На самом деле никто уже давным-давно не рисовал с натуры и вообще не видел этого знаменитого Гобелена. У Денона на столе, вероятно, лежали тексты Ланселота и два первых тома тысяча семьсот двадцать девятого и тридцатого годов «Памятников французской монархии» Монфокона, когда он решил привезти Гобелен из Байё в Париж. Это были все существовавшие в то время документы о Полотне Завоевания, которое лежало в особом сундуке в сокровищнице собора, и о его существовании никто в Европе даже не подозревал, за исключением нескольких чудаков-эрудитов. Именно чудаков, потому что на волне увлечения греками и римлянами странно было интересоваться этим темным Средневековьем. Денон, поскольку он политик, а вовсе не из любви к искусству одиннадцатого века, потребовал, чтобы сундук доставили в его парижский кабинет, кабинет директора Лувра. Он разворачивает рулон, восхищается и решает выставить Гобелен. Это вас устраивает? Таково начало официальной истории нашей вышивки…

— Или же он констатирует, что Гобелен съела моль, и решает заказать в Египте новый, более соответствующий моменту, более политизированный, на основе оригинала – то ли испорченного, то ли вообще утраченного во время революционных бурь. Поскольку нет никаких свидетельств того, что сундук, как вы утверждаете, был доставлен в Париж.