Онлайн книга «Сокровище кикиморы»
|
Черняев был на себя не похож – так открыт. Он рассказывал о себе откровенно, как можно только перед смертью. Сказал, что в четырнадцать лет сильно увлекся теорией аэродинамики. В 1931 году он попал на лекцию Циолковского в Физико-химическом обществе и с тех пор ни о чем другом не мог думать. Страшно жалел, что не решился подойти к ученому. – Представляешь, мы ведь могли познакомиться… Я бы позже мог и в Калугу к нему съездить, и о своих идеях рассказать… Двигун тоже о себе рассказал – о туберкулезе, который есть у них в семье, о недавней смерти матери. После ее похорон Федя особенно остро стал переживать, что его не берут в армию. Вот и сейчас: Игоря взяли, а его нет. Он считал, что, несмотря на болезнь, мог бы пользу на фронте принести. Тогда еще туберкулез у него не перешел в открытую форму, это случится немного позже – толчок даст пеший и голодный переход беженца из Ворска в Б. Ослабленный болезнью организм не выдержит таких испытаний. А тогда Федя был очень расстроен отказом в военкомате, принимая его за недоверие к непролетарскому происхождению. Как тогда, когда его не приняли в комсомол. Болезнь свою он чувствовал еще не сильно. Они говорили, совсем забыв про туберкулез Федора. Игорю пришлось подробно рассказывать о Циолковском: оказалось, что Федя про Циолковского даже не слышал и все, что говорил Игорь об аэродинамике, было для него внове. Черняев сказал, что, когда сослали, лишь в первый момент остро переживал невозможность из-за политического обвинения продолжать учебу в университете. – А потом, ты знаешь, я решил, что буду как Константин Эдуардович. Ведь он самостоятельно учился! Самоучка, можно сказать! И я решил так же. Я очень много работал уже здесь, в Ворске. И ты знаешь, мне кажется, я чего-то достиг. Я нашел, как осуществить некоторые мечты Циолковского. Это реально, хотя ты вряд ли поверишь. Это можно осуществить в реальности! Если бы я мог показать ученым… И вот тут Черняев достал из сумки тетрадь. – Возможно, эта тетрадка изменит мир! – сказал он. Он обращался с ней как с величайшей ценностью. Дал Федору в руки – посмотреть. Федя в формулах ничего не понял, однако проникся их важностью. Он пообещал, что сохранит тетрадь и, как только это станет возможным, отвезет в Москву, покажет ученым, специалистам по аэродинамике. Все это рассказал Василию Павловичу Летуновскому умирающий ворский беженец Федя Двигун июльским днем 1942 года. Во флигельке было не слишком жарко – солнце уже переместилось за пределы узенького окна, дверь, занавешенная от мух марлей, была распахнута – для воздуха. Однако лицо Феди было покрыто каплями пота, к концу рассказа пот стекал на подушку малыми ручейками. Василий Павлович вытирал ручейки сложенным вчетверо полотенцем. – Возьмите… эту тетрадь, – говорил, задыхаясь, больной. – Сохраните ее… В память об Игоре. Отдайте потом ученым в Москву… там разберутся. Он говорил… очень важное открытие. Я ему верю. Он необыкновенный… был. Вряд ли он жив. Я чувствую. Скоро мы с ним встретимся… И я расскажу, что с тетрадью все в порядке. Что вы передадите… Хоронили Федора Двигуна втроем: отец Рафаил, Летуновский и Ольга. На кладбище было тихо, жарко, деревья пахли банными вениками. Июль уже перешел на вторую половину, и листья кленов да ясеней большими запыленными лопастями покачивались над головами, не уменьшая жары. После отпевания постояли молча возле могилки, выпили по рюмке за помин души, закусив испеченным Ольгой блином с лебедой, и отправились по домам. |