Книга Пианистка, страница 70 – Татьяна Бочарова

Нет писем неделю, другую, месяц. Что такое? Я к его матери – та молчит, от меня отворачивается. Ничего не пойму. Говорю своим: «Так и так. Поеду в Покров, разбираться». Мама мне отвечает: «Езжай». Ей Виталька нравился, она уже в нем зятя своего видела.

Я собралась. В школе отпросилась на три дня. Накупила гостинцев полный рюкзак. Кофту новую связала, мохеровую, за две ночи. – Саша остановилась, принялась внимательно разглядывать свои руки, будто они были исписаны невидимыми знаками. Карина терпеливо ждала.

Наконец Саша заговорила вновь, но теперь ее речь звучала медленно, точно пластинку переставили на другое количество оборотов.

— А в день отъезда получаю письмо. На конверте штемпель – Виталькина часть, рота его. А почерк чужой. Помню, когда вскрывала, руки тряслись, не могла бумагу надорвать. Разорвала, вынула письмо. Стала читать – не понимаю ничего. Строчки прыгают, буквы сливаются, в голове будто молот стучит – «тук-тук», помолчит немного, остановится и снова «тук-тук».

Перечитала несколько раз, постепенно стала понимать. Да только лучше бы я читать не умела. – Саша коротко всхлипнула, но ее огромные, темные глаза оставались по-прежнему сухими. – Было там вот что. Друзья моего Виталика писали мне, что я стерва, шалава и дрянь, потому что обманула человека, который меня любил. Виталик прочитал в письме, что я вот уже полгода встречаюсь с другим парнем, сплю с ним за подарки, а ему мозги вкручиваю. А через месяц после этого… – Сашин голос задрожал и сорвался снова на шепот: – Виталик мой вскрыл себе вены. Спасти его не успели.

Саша снова замолчала. Мимо бесшумно прошел проводник, неся поднос с чаем, и скрылся в последнем купе. Через пару секунд он снова появился в коридоре и, так же легко ступая, зашагал обратно. Из купе, куда занесли чай, раздался громкий хохот.

Сашины губы покривились, глаза заморгали. Видно было, что она силится заплакать и не может. Карина не знала, чем помочь девушке, как облегчить ее давние и мучительные страдания.

— Если хочешь, не надо дальше рассказывать, – мягко проговорила она. – Не трави себе душу.

— Нет, я расскажу до конца. – Саша упрямо наклонила голову. – Слушай, ладно? Ты хорошо слушаешь, помогаешь говорить. Знаешь, что потом было?

Держу я письмо, а перед глазами все чернеет, исчезает, словно проваливаюсь в яму. Очнулась – рядом мама. В руке листок, лицо все в слезах, что-то говорит мне, а я не слышу.

Отвела она меня в комнату, уложила в постель. Выпить чего-то дала, свет погасила. Я заснула и спала долго, как мне после сказали, почти сутки.

Проснулась – за окном светло, на душе – пусто, а в голове – мысли недобрые. Встала я с постели, оделась во все черное – и к Максу.

Он дома был, увидел меня, и глаза забегали. Гляжу на него – лицо белое, осунулось, сам сгорбился, будто ростом меньше стал. Видно, все уже ему рассказали про друга.

Подошла я к нему так близко, что дыхание его услышала, сбивчивое такое, словно воздуха не хватает. Спрашиваю:

— Кто письмо про меня прислал?

А он:

— Не знаю. Понятия не имею, кто этот гад. Знал бы, убил на месте.

— Себя убей, – говорю. – Ведь это ты.

Он от меня, как от чумы, шарахнулся. Хотел было что-то сказать, потом рукой махнул и… заплакал.

Страшно, когда перед тобой стоит здоровый мужик, вот с такими ручищами, сильный, молодой, и давится слезами.