Книга Синдром Гоголя, страница 109 – Юлия Лист

Наконец очередное его пробуждение стало более осмысленным, нежели все предыдущие.

В изголовье сидела Майка и, вооружившись еловой веточкой, дразнила нос Константина Федоровича острыми, едко пахнущими хвоей иголками. Теперь понятно, почему пробуждение стало осмысленным – Грених раз десять чихнул и на одиннадцатый распалился молчаливым гневом. Открыл глаза и стал изо всей мочи тереть лицо.

— Ну хватит спать, – буркнула девочка. – Уже четыре дня спишь. Тут столько всего произошло.

Константин Федорович с трудом приподнялся, оглядел свои измятые брюки и рубашку с кровавыми пятнами на расстегнутом рукаве. Так он и проспал все эти дни. Со вздохом сожаления посмотрел на дочь.

— Ты опять что-то подожгла? – спросил он охрипшим от сна голосом.

— Это мелочи! А вот у председателя горе похлеще.

— Что? – выдохнул профессор.

— Приказал долго жить дядька.

Грених не ответил, скривившись так, будто ему чудовище из сна вырвало с плотью и кровью селезенку, опустил ноги на холодный пол, сел, уронив локти на колени.

— У него были все шансы, он мог поправиться… – прикрыл он глаза ладонью. Жестокое, холодное чувство стыда сжало сердце. Оставил помирать!

— Не вышло. Уж и похоронили.

Стыд всадил в перикард еще пару холодных ударов. Грених обхватил голову руками, уставившись в затертые доски пола.

— Офелию помнишь? Вдову, – продолжала сыпать новостями Майка.

— А она что?

— Съехала куда-то. Сбежала. Дмитрич, бойкий старик, за денщика который, дернул следом, сказал в Грязовец, к родне, – продолжала Майка. – А это, знаешь, что значит?

— Что?

— Не понимаешь? Совсем? – Майка осклабилась, наморщив нос. – Я говорила, надо дружинников поставить? Но начальник меня не послушал. Мертвяк еще не пойман. Ася там одна-одинешенька осталась! Сидит в кресле-качалке на веранде, укрывшись пледом. И днем, и ночью сидит. А по ночам мороз! У нее шрамы от ожогов и на шее, и на запястьях. То ли не проходят, то ли новые. Сидит, как истукан, молчит, в одну точку смотрит.

Это было последней каплей. Грених резко встал, принявшись мерить нервными шагами полы. Бросался из угла в угол, хватаясь за предметы, – его все еще шатало.

— А что же начальник милиции? Ты ему пробирку передала?

— Передала. Он ее тотчас понес в больницу. Отдал седоволосому гражданину в пенсне, с лицом, как у покойника. Я самолично проследила, чтобы отдал.

— Ну одно хоть хорошо – доктор Зворыкин существует.

— Но, если мы узнаем, каким ядом травили тебя и того белого, что это даст? Как поможет убийцу найти?

Грених замер, в задумчивости глянув на дочку.

— Тогда… тогда нужно идти опять к архиерею и смотреть, чем его келья забита, подвергнуть осмотру аптечку Офелии и как следует обыскать комнату Зимина. Непременно у кого-то из этой троицы найдется и яд, которым отравили Кошелева, и кислота, которой Асе лицо сожгли.

Но прежде бедную Асю надо было спасать. Осталась она совершенно одна, без единого защитника.

Грених принялся переодеваться, потом увидел на прикроватном столике холодный бульон в миске, которую принес Вейс, выпил его залпом и решительно сказал:

— Собирай вещи! Мы едем в дом покойного председателя.

Дом покойного председателя выглядел опустевшим. Ветра и дожди сорвали с крон яблонь и вишен листву. Плешивыми стали крылья пестрого дракона, распростертого на стенах и черепичной крыше. Лишь тонкие черные лозы уродливыми змеями ползли из кадок по каменным изъянам и кое-где еще сохранился листок-два пунцового цвета, дрожащих на ветру. Стекла веранды потускнели, их запылили ветра. Дорожку замело жухлой листвой. Широкие двери на веранду были сиротливо распахнуты, а ветер спокойно гонял по деревянным доскам полов мусор. После поминок никто не стал и стол убирать, натоптали, насорили.