Книга Синдром Гоголя, страница 111 – Юлия Лист

— Это от того, что у нее ожоги больнючие – их легче на холоде сносить, – Майка ткнула пальцем в ежедневник. – Она там написала это.

Грених оглядел ожог на шее и лице Аси, чуть тронув ее подбородок и оттянув воротник.

— Ничего, – сдвинув брови, молвил он, – не сильно, заживет. Шрамов не останется. Ася! – Грених настойчиво сжал ее руки. – Кто это был тогда, ночью? Вы помните? Помните, откуда ожоги? Кто ударил вас по голове?

— Не помнит, – опять встряла Майка. – Я уже пыталась выяснить. Но мертвяк приходил! Я его раз застала. Прихожу, он стоит над ней. Было темно, я не разглядела, какой он. Бросилась к ним, а он перескочил через перильца, потом в кусты и через плетень. Черная тень, лица не видела, деревья мешали и кусты. Ася написала потом, что тоже не видела, потому как спала.

— Что он делал? – быстро спросил Грених. – Трогал ее?

— Нет, просто стоял, и все.

— А одет как?

— В темное что-то.

— А волосы какого цвета?

— Головы не видела, она деревянной колонной веранды была заслонена, и ветки мешали его хорошенько разглядеть. Я крикнула: «Эй!», и он сразу нырнул вниз. А потом через перильца и в кусты.

Ася слушала их с испуганным, застывшим лицом, боясь, вероятно, больше расспросов Грениха, чем появления того, кто ее обезобразил. Грених со вздохом наблюдал, как побелели ее щеки и губы, как часто она задышала, как расширились ее глаза.

Этак не выйдет.

Он поднялся, протянув ей руку, она замотала головой и, пролистав несколько страниц, нашла чистый лист и написала:

«Спасибо, Константин Федорович, за заботу. Не смею Вас здесь задерживать и подвергать опасности Вашу дочку. Поезжайте своей дорогой».

Тот прочел и сразу же отказался.

— Я вас ныне одну больше не оставлю. Мы этого негодяя обязательно поймаем. Вот здесь засаду и устроим. Вы не знаете, у председателя ружья не было случайно, ну или револьвера?

Ася опустила голову, ее глаза застило тревожное облачко.

— Мы вас не оставим, – пресек Грених намерение Аси возразить. – Оружие какое-нибудь дома есть?

Она медленно и неохотно поднялась, замешкалась, стиснула пальцы, застыв в неуверенности, но все же, мучимая тревогой и сомнениями, повела Грениха в дом. Они миновали гостиную, в которой зеленые рододендроны и фикусы чахли над заваленным грязной посудой длинным столом, прошли мимо двери в маленькую кухоньку, в которой царил не меньший беспорядок, и зашли в кабинет председателя.

Это было помещение, чрезвычайно аккуратно обставленное в старом стиле, но мебелью с разной обивкой и различной конфигурации. К окну торцом стоял широкий письменный стол с резными ножками, слева небольшая белая этажерка, заполненная книгами. Стулья в синем бархате, кресла – нежно-персиковые. На окнах висели синие бархатные шторы. На дальней стене два портрета в овальных рамах – Ленин и Энгельс. На полу текинский ковер – на ощупь мягкий, как цветок примулы. Из цветов лишь папоротник в кадке. Справа от двери углом расположился полупустой книжный шкаф с глухим ящиком внизу, увенчанный бюстом Карла Маркса.

Ася вынула из щели меж двумя книгами ключ, открыла им нижний ящик и указала Грениху на длинный футляр, гнездившийся внутри. Профессор поднял его и уложил на стол.

В футляре на красной бархатной подкладке лежала винтовка Бердана с лакированным прикладом и начищенным стальным стволом. С замиранием сердца Константин Федорович поднял ее, провел пальцем по выбитым на оружейном заводе буквам.