Книга Синдром Гоголя, страница 110 – Юлия Лист

Ася в одном своем старомодном платье, черном с плерезами на манжетах и воротничком под горло, бледная, исхудавшая, с сухими покрасневшими глазами, слепо уставившимися в пустоту, сидела у дверей в кресле-качалке. Ее руки покоились на подлокотниках – на костяшках пальцев зияли следы засохшей крови: не то сопротивлялась чудовищу, не то содрала вздувшуюся кожу с ожогов.

На секунду Грених подумал, что она умерла. Вот так, сидя, и отошла к небесам.

Он с силой оттолкнул калитку и бросился по дорожке к веранде. Черная неподвижная фигура Аси не шелохнулось. Она и головы не подняла, когда он шумно, как мальчишка, бежал по щебню дорожки. Оставалась сидеть каменным изваянием. Лишь шевелились тонкие прядки волос у лица.

— Ася, Ася, Асенька, – оставив чемодан на крыльце, Грених бросился рядом с креслом на колени и схватил ее за руки. Он трепал ее за рукава, хватал за плечи, а она и звука не издала. Неживая, отзывалась на порывы Грениха пробудить ее от сна-оцепенения, как тряпичная, мягкая кукла, как деревце, которое бесцеремонно трясут.

Ее шея, левая скула, висок и руки несли следы заживающих ожогов. Грених пытался выпытать, являлся ли к ней еще кто-нибудь. Ася молчала, профессор замолчал, опасаясь всколыхнуть в ней страшные воспоминания.

Но вскоре после длительных усилий растормошить девушку, после жарких просьб зрачки ее медленно перенесли фокус с пустоты к лицу Грениха.

В ее холодных, постаревших глазах застыл упрек. Прежде профессор-то не был так трогательно взволнован, ходил холодный, презрительный, недотрога. А ныне в его лице застыло такое трогательное моление. Долго она смотрела в глаза его. И под этим ледяным взглядом Грених сконфузился, замолчал, сгорая от стыда и презрения к себе. Не было его столько дней. И вот – объявился. Погонит вон – и будет тысячу раз права.

Лицо Аси исказила мученическая гримаса, Грених вздрогнул, ожидая пощечины, но она бросилась к нему на шею и в голос разрыдалась. С чувством величайшего облегчения и даже не подумав о приличиях, он осторожно обнял ее, как собственную дочь, – будто хрустальное изваяние. Какие-то несвязные слова утешения слетали с языка, пальцы сами гладили разметавшиеся волосы, а Ася все продолжала всхлипывать. Вдруг он отнял ее голову от своего плеча и воскликнул:

— Вы плачете в голос! К вам вернулась способность говорить?

Тут подошла Майка и мрачно сунула в руки девушке знакомую записную книжку в зеленой обложке с полустертым росчерком «Для памяти», порядком истрепанную и исписанную, в пальцы вложила неаккуратно, детской рукой поточенный карандашик. Видно, прежде девочка беседы с Асей вела лишь эпистолярным манером.

— Ни черта она не заговорила. Рыдать – сколько хочешь, а слов – ни одного. Пыталась, правда, что-то сказать, но, кажется, выходило на коровьем, одно м-мы-ы-ы да мы-мы.

Ася вспыхнула, но тотчас заставила себя улыбнуться сквозь слезы, стала утирать глаза.

— Ты часто сюда ходила? – спросил Грених дочь.

— Каждый день. Что ж мне, ее одну оставлять? Пришлось, вон, второе кресло притащить. Спала прошлой ночью здесь, на веранде. Замерзла, как зверь. А ей хоть бы хны.

Грених глянул на второе кресло, но уже обыкновенное, на ножках, с подлокотника свисал вязаный плед.

— Зачем же здесь сидеть? Уже октябрь наступил, посмотрите, как похолодало!