Книга Дом на Баумановской, страница 110 – Юлия Лист

— То есть Степнов все-таки не вы? – усмехнулся Грених.

— Вы сами себе это как представляете? Я же не Фигаро! Я всего лишь предложил оставить его в покое и растрезвонить по всей губернии об ужасе, что он нес. Люди тотчас бы кинулись искать защиты у советской власти. Меня поддержали, потому что советской власти были не нужны такие громкие убийства, которыми успели прославиться комиссары революционного комитета. Они расстреливали, вешали, жгли заживо, грабили усадьбы и богатые избы… Атаман не совершал больше одной вылазки в месяц. Беспредел творили красные. Место, куда я попал, было сущим адом. И порой мне казалось, что я все еще барахтаюсь в огне того взрыва, а все это – кошмар предсмертной агонии. Люди, которые состояли в этом органе, сплошь были из матросов и солдатни, дорвавшихся до власти. Камеры губчека… в гостинице Штейерта на углу Почтовой улицы напротив бывшего Дворянского собрания… были переполнены людьми, ожидающими расстрелов. Положение советского правительства о «красном терроре» позволяло каждого брать под подозрение. И гребли всех без разбору. Помимо ревкома существовала еще тьма других полномочных представителей, которые косили всех подряд: реввоенсоветы, президиумы исполкомов, следственные комиссии… всех не перечислишь. И никто не вел учет всем этим убийствам. Кто приходил расстреливать вас, боюсь даже спрашивать… чтобы не заставить ненароком вспомнить те минуты ужаса, которые вам пришлось пережить в подвале Басманной больницы.

Грених сидел неподвижно, слушал, устало глядя в край стола. Кем бы ни был этот человек, но про дни красного террора он говорил правду.

— Я действительно ходил в усадьбу Ольги и говорил с атаманом. Я честно признался ему, что я – самозванец. Видно, этим зацепил… И ей сказал об этом. Прямо попросил помощи. Нужно было убрать с железной дороги белых. Обещал, что советская власть его не тронет. Только не сказал, почему перед ним дрожит весь уезд, будто перед Чингисханом. На поверку он не был так опасен. Страшным его сделала молва… Ольга восприняла меня как спасителя, ей было уже все равно, что под видом ее кузена явился совершенно другой человек. Война путает все карты, перестаешь чему-либо удивляться. Мне удалось убедить ее и Бейлинсона, что лучше это участие в фикции, чем расстрел. Нужно было лишь продержаться, пока не кончится Гражданская война…

Грених некоторое время молчал. Швецову удалось главное, он заставил себе сочувствовать и почти поверить. Но нельзя было терять головы.

— Кто убил Киселя? – поднял профессор на него взгляд исподлобья.

Швецов облизнул губы и дважды качнул головой, торопясь согласиться.

— Я понимаю, что вы видите в убийстве настоящего Швецова и смерти Киселя некую схожесть, – начал он и замолчал, еще раз качнув головой, собираясь с мыслями. – Но тем не менее Кисель наложил на себя руки сам. Его выставили трусом и дураком… Он не вынес. Он знал этот способ удушения и всегда говорил, что воспользуется им, если придет нужда.

— Кто же ему показал его? Тот, кто совершил убийство унтера? – усмехнулся Грених.

— Я не могу выдать вам его имя. Да и надо ли – прошло уже одиннадцать лет. Этот человек… он был не вполне здоров. Но дорог мне. Как брат! У него очень обостренное чувство справедливости. Да, он был там, в перевязочном пункте и убил взводного из чувств. Не смог смотреть, как настоящий Швецов издевался над вами – над человеком, который вытаскивает людей с того света. Послушал ваш спор и воспользовался примером из учебника по судебной медицине. Я не одобрял его поступка! Но… он был болен.