Книга Дом на Баумановской, страница 113 – Юлия Лист

— Я уже давно остепенился, живу по советским законам, – начал опять Швецов. – Да, у меня есть финансы, и я умею ими пользоваться правильно. Я не учился в университетах, у меня не было семьи, которая бы радела за мое образование. Но я учился у самой жизни. И хорошо понял законы и волчьи, и человеческие, пожил в нескольких странах, знаю, как к кому подойти, и какие слова подобрать, и что предложить. Я делаю свое дело хорошо, поэтому я здесь, в этом самом кабинете и в этом кресле. Люди все те же, что и раньше, при царе, сто лет назад, тысячу, они хотят вкусно есть, носить ладно пошитую одежду, жить в меблированном уюте, курить хорошие папиросы и чувствовать себя в безопасности. Люди хотят роскоши даже при коммунистическом строе. И этого из нас никакими революциями не вышибешь. Сам Сталин пьет дорогое шампанское и все его окружение – тоже, выставляя себя примером той жизни, к которой должен привести социализм. Но этот пример – не революция, нет, он накрепко связан с тем же самым, что и монархия, капитализм и что еще там есть, с потребительством. Оно было и остается синонимом самой жизни.

— Приспособленчество, – усмехнулся Грених.

— Вот видите, вы все сами понимаете. Со всем согласны, – почему-то обрадовался прокурор, разулыбавшись. Наверное, тот факт, что Грених не принялся грохотать на предложение взятки и спокойно отвечал, вселило в него немалую надежду. – Сначала приспособленчество, а потом потребительство. Без первого нет второго. Одно вытекает из другого. Закон сохранения энергии! На самом деле грядут новые времена. Советское общество близко к тому, чтобы обзавестись собственной элитой. И в вашей власти сегодня сделать выбор, окажетесь ли вы в числе первых, кто войдет в этот круг. Ведь никто не знает, как будет он широк, хорошо бы успеть в счастливый вагон. Мы покажем, какой прекрасной жизнью должен жить человек при советском социализме, мы будем распивать дорогие вина, шампанское польется рекой, банкеты сделаются повсеместными. Мы станем для всего мира примером счастливой жизни после победы революции!

Грених сжал зубы, чтобы не дать лицу испортить момента. Кислая мина спугнет в Швецове расслабившегося сурка.

— У меня, как и у вас, – продолжал он благожелательно и доверительно, – есть любимая женщина и дорогое дитя. Коля мне давно почти как сын. Давайте жить в согласии и не мешать друг другу?

Грених стиснул челюсти так, что стало больно зубам, но теперь в тисках приходилось держать не только лицо, но и язык, с которого чуть не сорвалось, что он прекрасно понял, зачем был устранен доктор Бейлинсон, весь остаток своей жизни проведший под игом этого лже-Савелия.

— Зачем вам война? Вот ваша дочка любит играть в партизаны, а ведь до добра ее это не доведет. Она в подвале держала заложника! – Швецов поднял палец, сделав глаза круглыми, как две буквы «о». – И никто не почел важным этот вопрос поставить на повестку. Я уж было собирался сходить в школу и настоять, чтобы на заседании учкома обсудили этот вопрос… Замешкал, протянул. Да и жалко детям жизнь калечить, могут ведь их и исключить. Вам совершенно не нужно, чтобы опять начали ворошить это неприятное дело. А жена ваша? Лежит теперь в больнице, на грани между жизнью и смертью. Хотя несчастья можно было избежать. Я вас, Грених, не трогал, хотя и не спускал глаз и всегда держал под присмотром. Ваша жена, дочь – я слежу и за ними.