Книга Дом на Баумановской, страница 158 – Юлия Лист

— Мало… Свидетель ненадежный, он соврал раз.

— Его ведь принудили! Ко всему этому еще можно добавить и убийство Киселя. Наверняка его в дежурной камере так же в живот ручкой ножа приложили, не дав опомниться, выдернули из брюк ремень – минуты достаточно, чтобы петлю сделать, сунуть под нее ножку от табурета, завертеть, удушить. Эксгумировать его придется, чтобы посмотреть, есть ли разрывы внутренних органов. Да и того Черногубова, что на часах стоял, допросить бы хорошенько, с пристрастием, можно с гипнозом – он пустил то ли Сацука, то ли самого Швецова…

Фролов набрал воздуха в легкие, тер лоб, кусая губы. От обилия сведений у него голова шла кругом.

— Но как же все остальное? – выдохнул он. – Как мы докажем, что прокурор – это не Швецов, а атаман Степнов?

— Начнем с того, что он выдал Сацуку удостоверение и посадил в рязанскую губчека.

— Он его туда не сажал, нет никаких письменных свидетельств. А удостоверения, говорю, он сотням выписывал. Он был начальником губисполкома!

Грених стиснул зубы, решив, что Фролов должен знать о том, что поведала мать Коли.

— Ольга Бейлинсон созналась, что он прибыл с войны в мундире венгерского капитана, осадил ее дом, гонял уездную милицию, а потом воспользовался старым паспортом настоящего Швецова, когда заявился к красным от командира Рязанского революционного отряда. А в 22-м стал перебираться в Москву, перетаскивать всю свою банду. Ведь он был большим начальником, у него уже образовались связи. Да они у него уже были и до войны, скорее всего…

Грених замолчал, пытаясь еще раз прогнать в уме разговор с Ольгой.

— Он поступил в 3-ю гренадерскую дивизию в 1916-м, а до того являлся к сыну в усадьбу, значит, не служил, – добавил он в раздумьях.

— К кому? – не понял Фролов.

— Поступить в 3-ю гренадерскую он мог, если жил в Москве… Под какой он записался фамилией? Уж точно не под венгерской.

— Он же заявился к ней в венгерском мундире! Какая может быть гренадерская дивизия и как тогда вы могли его видеть у себя в перевязочном пункте?

— Но он совершенно точно венгр. Глаза у Коли уж больно цыганские, и у него самого.

— Константин Федорович, вы говорите непонятные вещи! Итальянец, венгр! Глаза цыганские. Почему?

— Подожди, Фролов, мысль собьешь. При чем тут итальянцы? – вскинул на него Грених руку. – Совершенно точно он венгр. И первая его жертва, Миклушин, какой-то его родственник. Иначе как объяснить выбранную им цель и синий мундир, который он носил? Ты еще не вернул дело в архив?

Фролов смотрел на него, потерянно хлопая глазами. Наконец сообразил, подбежал к шкафу, густо заставленному папками с делами, стал искать в стопке под литерой «М». Грених быстро нашел то старое фото, где был изображен пятидесятилетний Миклушин в мундире капитана венгерского полка образца до 1908 года с обшлагами «медвежья лапа», снятая фуражка была у него в руке, в стороны торчали густые кавалерийские усы.

По черно-белому фото невозможно было понять, каков настоящий цвет его коротко стриженных волос, но глаза – эти опущенные уголки и тонкие губы, здесь чуть прикрытые усами, – теперь Грених это видел отчетливо – принадлежали Швецову. Грених положил фотокарточку перед Фроловым на стол и накрыл рукой высокий лоб венгерского капитана, а под пальцем другой руки спрятал усы.