Книга Право на жизнь, страница 203 – Анна Денисова, Виктория Сталь

Он потерял счёт времени. Сколько он пролежал вот так, на холодном, жёстком полу, глядя в серый, грязный потолок? Час? Два? Вечность? Время потеряло смысл, превратилось в вязкую, бесконечную субстанцию, наполненную только болью и тьмой. В комнате было темно и невыносимо холодно. Ноябрьский мороз пробирался сквозь щели в окне, рисовал на стекле ледяные узоры и заставлял его дрожать. От его дыхания в воздухе поднимался слабый пар. Где-то далеко, за стенами лагеря, в лесу, выла собака. Или это ему только казалось, и этот вой звучал лишь в его измученном сознании.

Он проиграл. Полностью и безоговорочно. Он был слаб. Слаб, глуп и самонадеян. Он думал, что сможет защитить своих людей, свою семью, свою Аню. А на деле он не смог защитить даже самого себя. Он лежал здесь, избитый, сломленный, беспомощный, словно загнанный зверь, пока его люди страдали. Аня где-то там, в лапах этого чудовища или того, к кому он её отправил. И он ничем, абсолютно ничем не мог ей помочь. Эта мысль была страшнее любой, даже самой мучительной боли. Она жгла его изнутри, разъедала душу, лишала последних сил.

Он не знал, сколько ещё пролежал вот так, проваливаясь в тяжёлое, лихорадочное забытьё и снова выныривая из него от приступа боли. Время превратилось в бесконечную, тёмную реку, по которой его несло без вёсел и паруса.

Вдруг в тишине раздался тихий, едва уловимый скрип. Дверь приоткрылась, впуская в комнату узкую полоску тусклого света из коридора. В комнату бесшумно скользнула тень. Дмитрий напрягся, его мышцы, несмотря на боль, инстинктивно свело судорогой. Он ожидал нового удара, нового унижения, возможно, даже смерти.

— Тихо, Дим. Это я, Илья.

Голос был приглушённым, торопливым, полным тревоги. В темноте вспыхнул на мгновение маленький, дрожащий огонёк зажигалки, осветив усталое, осунувшееся лицо Ильи. В его глазах, обычно спокойных и непроницаемых, сейчас читалась смесь страха, вины и какой-то отчаянной решимости.

— Слушай меня внимательно, — зашептал он, опускаясь на корточки рядом с Дмитрием. — У тебя очень мало времени. Ты и твои люди должны уйти. Сегодня. Сейчас. Пока он не решил, что вы слишком опасны, чтобы оставлять вас в живых.

— Зачем… тебе это? — прохрипел Дмитрий, с трудом ворочая распухшим, непослушным языком. Каждое слово давалось ему с усилием, царапая пересохшее горло.

Илья горько усмехнулся, и в его усмешке не было ни капли веселья. Только бесконечная усталость и отвращение к самому себе.

— Я устал, Дим. Устал быть палачом. Устал выполнять его грязные приказы. Я не знал, что он и детей туда отправит. Я думал, только… только тех, кого не жалко. Бродяг, слабых, бесполезных. Но дети… Паша и Яна. Это слишком. Даже для меня. — Он замолчал, переводя дыхание, словно собираясь с силами для самого страшного признания. — Твою Аню я сам отвозил к Беловой. Фельдшер нужен был… Хороший. Ей там самое место, сказал он. Она в бункере, к северо-западу отсюда, километров тридцать, в глухом лесу. Там же и Паша с Яной, скорее всего. Белова — учёная, сумасшедшая, ищет лекарство от вируса, ставит опыты на живых людях. Он ей «материал» поставляет.

Дмитрий слушал, и каждая новость была как гвоздь, вбиваемый в крышку его гроба. Бункер. Белова. Опыты на живых людях. Аня, Паша, Яна — все они были там, в этом аду, а он был здесь, беспомощный и сломленный. Он был так близко. И в то же время бесконечно далеко.