Книга Право на жизнь, страница 32 – Анна Денисова, Виктория Сталь

«Сколько ещё осталось?» — подумала она.

И сама себе не ответила.

* * *

Март.

В лаборатории царил привычный полумрак, рассекаемый холодным светом ламп, но в жилом блоке, где находилась Юля, было светлее — сюда дотягивались бледные лучи мартовского солнца. Они ложились на пол неровными прямоугольниками, подсвечивая разбросанные игрушки: плюшевого медведя с оторванной лапой, пластиковый конструктор, кукольную коляску.

Евгения устало захлопнула блокнот. Страницы с пометками, графиками и обрывочными мыслями остались позади, но облегчение не пришло. В висках стучала тупая боль, а в груди — тяжесть, которую не снять ни кофе, ни глубоким вдохом.

Юля, уловив момент, тут же бросилась к матери. Её розовые колготки были немного сбиты, косичка растрепалась, но глаза горели нетерпением.

— Ма-а-ам, ты уже закончила? Давай поиграем! — её голос, звонкий и просительный, прорвался сквозь вязкую пелену усталости, окутавшую Евгению.

Евгения подняла взгляд. Дочь стояла перед ней — маленькая, хрупкая, с этим своим неизменным выражением надежды на лице. И от этого взгляда стало ещё тяжелее.

— Юлечка, я очень устала. Поиграй сама. Вон у тебя сколько игрушек, — произнесла она, стараясь, чтобы голос звучал мягко, но интонация всё равно вышла резкой.

Юля насупилась, топнула ногой.

— Мне ску-у-учно-о, — протянула она, растягивая гласные, как делала всегда, когда хотела добиться своего. — Когда мы уже отсюда уедем? Здесь неинтересно.

Евгения снова вздохнула. Взгляд скользнул по окнам — за ними медленно таял снег, обнажая серую землю. Весна. Но здесь, в этом бетонном лабиринте, время будто застыло.

— Не знаю, Юлечка, не знаю… Мне надо закончить опыты. Потом уедем, — ответила она, но даже для себя эти слова прозвучали неубедительно.

Юля нехотя побрела к брошенным игрушкам. Попинала их ногой — сначала осторожно, потом сильнее, будто выплёскивая обиду. Потом подошла к полке с книжками. Пальцы скользнули по корешкам: сказки, раскраски, учебник для будущих первоклассников.

— Ма-а-ам, почитаешь мне книжку? Ну пожалуйста-а-а, — снова заканючила она, обернувшись, и в её голосе уже звучали слёзы.

Евгения резко выпрямилась. Внутри что-то оборвалось — раздражение, усталость, страх — всё смешалось в один горячий клубок.

— Ты не видишь, я работаю! Что ты как маленькая? Уже в школу осенью пойдёшь, а всё как в детском саду! Садись, пиши буквы, — выпалила она, не глядя на дочь.

Юля притихла. Её глаза, ещё секунду назад полные мольбы, теперь наполнились растерянностью. Она молча развернулась и побрела в уголок с маленьким столиком, где лежали прописи и карандаши. Села, взяла ручку, но не начала писать — просто смотрела на бумагу, будто пытаясь понять, что делать дальше.

Евгения закрыла лицо ладонями. В ушах всё ещё звучал этот тоненький, дрожащий голос: «Ну пожалуйста…»

И тут навалилось. Стыд. Острая, колющая вина, от которой перехватило дыхание. Она знала, что Юля не виновата. Что это не она — капризная и назойливая, а Евгения — измученная, загнанная в угол собственными страхами и ответственностью.

Она опустила руки, посмотрела на дочь. Та сидела, ссутулившись, сгорбившись над столом, и даже издалека было видно, как дрожит её плечо.

— Юлечка… — тихо позвала она, вставая.

Но дочь не обернулась. Только крепче сжала ручку, будто это был единственный якорь в мире, где мама вдруг стала чужой.