Книга Актер, страница 45 – Крис Макдональд

— Все, кроме меня, через что-то прошли. У Адама – мама, Джеймс – гей, до Анны домогались в кинотеатре. Даже Ванесса, золотая девочка нашего курса, – даже у нее отец постоянно изменяет матери.

— Я не совсем понимаю, к чему это все, – ответила Лив.

— Вы с папой растили меня в тепличных условиях.

— Мы просто старались тебя защитить.

— Ты до двенадцати лет водила меня через дорогу за руку!

— А должна была толкать под колеса?

— Я играю Гильденстерна, мам. Даже не Розенкранца.

— А это плохо?

— На занятиях меня постоянно просят копнуть глубже. Я копаю – а там ничего нет.

Неприкрытое негодование в голосе обычно неунывающей Нины стало для меня сюрпризом. Вечером я пришел в ее комнату в надежде помочь Нине найти решение.

— Я работаю больше всех в группе, – сказала она. – На втором курсе мы разбирали пятнадцать разных пьес, и каждый раз я знала свои реплики наизусть к первому дню. Я научилась изображать любой акцент, прочла весь список литературы, обрезала волосы для «Марата/Сада». Черт, да я неделю вместо нормальной стирки возила бруском мыла по стиральной доске ради «Дяди Вани»!

— У меня до сих пор футболка дырявая.

— Они говорят, что хотят разобрать нас по кусочкам и собрать заново. Мне кажется, что меня вскрыли, а внутри – сахарная вата. Гребаные детские фантазии.

Раньше я мог ей посочувствовать, но теперь, с моей новой сложной ролью, с этой грандиозной задачей, оказался совсем на другом уровне.

— Бывает, что актеров замечают и на вторых ролях. – Что бы я ни сказал, получалось снисходительно. – Кими Аллендейл играла хор в «Антигоне», когда подписала контракт с «Ай-джей-эм».

— У Кими Аллендейл гигантские сиськи!

— Тогда забудь про индустрию. Если дашь Джонатану то, чего больше всего боишься, покажешь ему себя настоящую, то вырастешь как актриса.

Прошла неделя. Мы собрались в студии; до занятия, на котором Нине предстояло выступить, оставалось несколько минут, но с самого утра ее никто не видел. Накануне за ужином она была сама не своя, а когда я заглянул к ней утром, чтобы вместе поехать на учебу, в комнате было пусто. Я уже начал подозревать, что она сбежала из дома, решила пропасть с радаров совсем, только бы избежать встречи с Джонатаном, но за минуту до начала занятия Нина в отцовском халате вошла в студию.

— Ты чего творишь, Ни? – зашептал я, когда она села передо мной, справа от стола Джонатана. В Консерватории халат означал одно: она планирует раздеться. – Тебе необязательно…

— А я думаю, что обязательно, – ответила она.

Лицо у нее было испуганное, зрачки расширены. Она стиснула мою ладонь, слабо улыбнулась и снова уставилась перед собой. Ровно в девять Джонатан вошел в студию, сел за стол и указал на пустое пространство.

Я смотрел с замирающим сердцем, как Нина идет в угол студии. Она даже летом не носила открытой одежды. Народ вокруг зашевелился, чтобы лучше видеть. Патрик шепнул Виктору и Бену: «Да успокойтесь вы». Я ревновал, когда Нина целовалась с Обаном во время одного из упражнений в прошлом году, но теперь мы встречались, а я даже не видел ее без одежды. Хотелось врубить пожарную сигнализацию, нацепить всем повязки на глаза, как-то помешать происходящему.

Повернувшись к нам спиной, Нина скинула халат. В студии было тепло, но ее плечи мигом покрылись мурашками. Все затаили дыхание, но она не спешила поворачиваться. Тело у нее было стройное, подтянутое, с тренированными мышцами. Первокурсницей Нина была крупнее некоторых девушек, но после занятий с Вардой детская округлость ушла. Джонатан поднял глаза – знак, что можно начинать; казалось, вид стоящей перед ним обнаженной девушки оставил его совершенно равнодушным.