Книга Семь сувениров, страница 59 – Светлана Еремеева

Николай не мог отвести глаз от слова «Аква». Оно буквально застряло у него в голове. Оно что-то напоминало ему. Какую-то аббревиатуру. Но что именно, он никак не мог уловить. Он понимал только, что примерно такое же чувство он испытывал, когда в квартире Волкова смотрел на старый снимок, на котором была запечатлена бочка с надписью «Квас». У бочки с квасом стоял неизвестный Краснову человек в плаще телесного цвета и синем берете. Он пил квас и подмигивал. Николай все силился понять, но это было бесполезно. Все происходило на уровне подсознания. Оно, как этот рекламный щит, то вспыхивало, то гасло… Единственное, что он точно понимал, – что-то крылось не в картинках, не в воде, не в квасе, не в незнакомце в синем берете, а в этих двух словах – «квас» и «аква». Точнее, в этих буквах…

Василиса пила апельсиновый сок и внимательно смотрела на него. День был жарким. Она была одета в легкое шелковое нежно-бирюзовое платье с ручной вышивкой. На манжетах и воротнике вырисовывались едва заметные тоненькие восточные узоры. На ногах красовались легкие кожаные босоножки сливочного цвета.

Николай оторвал взгляд от окна и посмотрел Василисе прямо в глаза. Он только сегодня заметил, какими они были необычными – золотисто-серыми, похожими на два маленьких солнца. В этот день он впервые почувствовал притяжение, исходящее то ли от нее к нему, то ли от него к ней, какой-то не проявлявшийся до этого дня взаимный магнетизм. Это не было похоже на влюбленность с его стороны. Нет. Здесь было что-то другое. Что-то неведомое, скрытое, идущее из 1980-х. Такое же необъяснимое, как то, что исходило от рекламы «Бон Аквы».

Он улыбнулся. Она тоже ответила ему улыбкой и пригубила сок, в котором уже почти растворились кубики льда.

— Василиса… – начал Николай, – я хотел расспросить вас кое о чем из вашего детства. Я думаю, что это будет неприятно для вас. Сразу предупреждаю.

Василиса пристально смотрела на него и молчала. Она внимательно слушала, ждала, хотя было очевидно, что она догадывалась, о чем он хочет расспросить ее. Николай уже заметил эту закономерность: каждый раз, когда он расспрашивал ее об отце, он четко осознавал, был абсолютно уверен, что она знает, о чем он собирается спросить ее.

И в этот раз все повторялось. Он видел, что она все знала заранее.

— Ваши шрамы на руке… Они как-то связаны с вашим отцом?

Она опустила глаза, затем подняла левую руку и медленно отогнула рукав платья. Наконец Николай смог разглядеть во всех деталях те самые два шрама, которые он видел до этого лишь мельком. Один был длинным, розовым, тянулся от локтя до запястья. Второй – небольшой, но очень глубокий, почти красный, ближе к локтю.

— Мне было тогда пять лет, – сказала она спокойным, уверенным голосом.

Николай не услышал в ее интонации ни тени боли или сожаления. Она свыклась с этим шрамом, срослась с ним. Николай думал: только ли на руке отпечатался этот шрам? Или его отражение жило где-то глубоко под кожей, там, куда никто не мог заглянуть…

Она улыбнулась:

— Не пугайтесь вы так. И не жалейте меня. Я их скрываю, только чтобы не привлекать внимания. Чтобы не вызывать жалость. По сути, я сама виновата, что хожу с этими отметинами.

— Вы виноваты?

— Да. Я убегала от отца. Не слушалась. И упала на ящик с инструментами. Порезалась о тесак и пилу, еще и сломала запястье. Рука долго не заживала. Вот что бывает иногда, когда дети не слушаются.