Книга Невеста была в черном. Черный занавес, страница 17 – Корнелл Вулрич

— Сдается мне, он никогда и не найдет такую, какую хочет, – предположила Мириам.

— Никогда не знаешь, – заявила все с той же улыбкой дама в дверях. – Никогда не знаешь. – Затем она обратилась к Мириам с очаровательным вопрошающим наклоном головы: – Скажите по правде, я же больше отгадала, чем ошиблась?

— Все в тютельку! – решительно поздравила собеседницу Мириам.

— Видите? Я как раз об этом. Вот что нам может рассказать пустая комната.

— А то! Так и есть.

— Что ж, не буду вас отвлекать от работы. – И дама, изобразив дружеский жест прощания и просияв особенно душевной улыбкой, пошла своим путем.

Мириам с сожалением вздохнула, когда дверной проем остался пустым. Она дала швабре уткнуться в стену, пошла ко входу и встала, наблюдая, как дама идет по коридору и скрывается за поворотом. И вот коридор тоже опустел.

Мириам снова вздохнула, еще более безутешно. Какой приятный разговор! Насколько поучительный и занимательный! Как же обидно, что он так быстро подошел к концу, вот бы он еще чуточку продлился! Хотя бы пока она убирала еще одну комнату.

Едва слышно за поворотом, вне поля зрения, захлопнулись двери лифта, и дама исчезла насовсем. Мириам неохотно вернулась в комнату завершить начатое дело.

— Какая же милая, – задумчиво пробормотала она. – Держу пари, не вернется к нам больше никогда.

Митчелл в привычное время зашел в убогое лобби гостиницы со сложенной под мышкой газетой. Он задержался у стойки, чтобы убедиться, нет ли для него сообщений. Он удостоился от служащего того особого взгляда, который приберегают для хронически запаздывающих на полтора месяца с оплатой жильцов. Ему пришло три письма.

Первое было запиской от Мейбл, подруги-блондинки из ресторана. Второе было ошибкой, предназначавшейся для отсека выше в ящике для корреспонденции. Третье было не то рекламным проспектом, не то счетом, он по одному виду понял это. Его адрес был отпечатан, и на конверте не значился обратный адрес. По этой причине Митчелл и не открыл письмо тотчас. Счета и рекламу он чуял за километр.

Он поднялся наверх, прикрыл дверь и оглядел комнату. Он прожил здесь двенадцать лет. За это время комната приобрела характерные черты его личности. На стенах висели в изобилии фотографии девушек. Настоящая фотогалерея. И дело было не в том, что он был сластолюбцем; он был романтиком. Он продолжал искать свой идеал. Ему хотелось, чтобы она была чарующей, таинственной. С масками, веерами, секретными рандеву и всем в этом роде. А все, что ему перепадало, – официантки из сетевых ресторанов «Чайльдз» и продавщицы из универмага «Хернз». Скоро уже будет слишком поздно искать Ту Самую; скоро и она потеряет значение.

Он повесил пальто, из бокового кармана которого белым шрамом выглядывало третье письмо. Он достал бутылку джина из-под грязных рубашек на полу в задней части шкафа, куда не могла добраться уборщица. Каждый вечер он дозволял себе отпить всего на два пальца, растягивая одну бутылку на две недели. Он разом запрокинул горячительное себе в глотку, даже не притрагиваясь к мерному стаканчику.

Снова ночь, и ничего замечательного, ничего чарующего с ним никогда не произойдет. Пошлость – да и только. Пошлый номер, пошлый отель, пошлый мужчина в одной рубашке на голое тело, пошлый джин, пошлые раскаяния. Он предположил, что можно прямо сейчас позвонить Мейбл и закрыть этот вопрос. Митчелл и так понимал, что все шло к концу. Либо Мейбл, либо ничего. Хотя он и наперед знал, что она скажет, в чем она будет, о чем она будет думать. О пиве и ливерной колбасе.