Книга Смертельный взмах пера, страница 31 – Марина Серова

— Короче, у нас родители такие… очень верующие. — Дима чуть заволновался. Чашку в руках вертел совсем как старшая сестра. — И мне лет четырнадцать было…

— Пятнадцать почти, — уточнила Зинаида.

— Может, ты и расскажешь? — сердито огрызнулся он. — Спасибо. Ну, мне пятнадцать, Зинке двадцать три почти, а Славка на втором курсе в универе учился. Девятнадцать ему было, да, Зин? Во-от. Зинка последний курс училась. И тут предки решают, что все, быть родителями — это не то, чего от них хотел Господь. Типа откровение им было. Берут и уезжают в монастырь, или стригутся, или как там вообще это делают…

— Умонахиваются, — едко и заковыристо выразилась Зина.

Дмитрий молча вытянул руку, сжатую в кулак, Зинаида по этому кулаку ударила.

— У них там, стало быть, высшее служение божьей воле. Семья — это уже мирское, ага. Не для монахов. А о детях, которых они по божьей же воле наделали, боженька как-нибудь позаботится. Зина в результате сначала академ взяла, потом пришлось совсем универ бросать.

— Что взяла? — не разобралась я. — А, академический отпуск. Ясно.

— Я тогда подумала, что раз мне легче удалось поступить, то потом будет проще восстановиться. — Мрачно добавила Зина, попивая чай. — Слава-то с трудом поступил, со второго раза. И факультет престижнее моего. Хорошо хоть его на бюджет взяли.

— Несколько лет перебивались как могли, — продолжил Дима. — Я подрабатывал между учебой, Зинка пахала как вол. Родителей вообще не интересовало, как мы там. Тогда ж еще вроде эти монастыри активно восстанавливались, чинились-штукатурились. И они в эту починку с головой ушли. — Дима с горечью покачал головой. — Богоугодное дело! Потом статья в тарасовской газете была, большая. Я в интернете смотрел. Фотки всех монахов-послушников и кто там еще в монастыре бывает. Про родителей чуть ли не особо сказали, про их самоотверженный труд и прочее. А что дети полуголодные — это фигня, правда?

— А потом у меня накопился опыт, я работу денежную нашла. Слава начал рассказы писать после университета. — Зинаида перехватила инициативу. — Я посмотрела — предложила в журнал отослать. Там у него один рассказ взяли, другой… Заплатили… Потом он взялся за роман, дело пошло. Я Славу раскрутила, на учебу раздумала возвращаться. Теперь вон сколько времени прошло, мы в Москве живем. А они… Не знаю даже, помнят ли про нас.

— Так вы все-таки местные. Тарасовские, так? — рассудила я.

— Неа. — Дима встал и, не спрашивая, снова налил чаю и себе, и сестре. — Мы из Всеволожска, это Ленобласть.

— Далековато у вас родители махнули, — удивилась я.

— А это чтобы от мирских соблазнов удержаться, — ядовито отозвалась Зина. — Чтобы слезы детей и укоры знакомых не искусили вернуться. Да вдобавок тут на восстановление монастырей клич кликнули, рабочие руки были нужны.

Она помолчала, принимая чашку из рук брата, и положила себе сразу четыре ложки сахара. И совсем зло добавила:

— Так что Слава оказался дважды брошенный. Сначала — когда его в пять лет родители из машины выпихнули, прежде чем автобус в машину врезался. А потом вот так. На черта, спрашивается, усыновлять ребенка, когда и о своих толком не заботишься. А потом вообще — вот так вот. — Она тяжело вздохнула. — Я, когда работала, была на них очень зла, ненавидела прямо. А потом поняла, что не могу прекратить злиться. И решила, что они для меня умерли. Вот так, взяли и умерли. И то, что я не проводила их в последний путь как положено — это у меня такая месть. Иначе, боюсь, я бы тогда на последние деньги к ним приехала и сделала бы с ними что-нибудь ужасное.