Книга Вечеринка с карликами. И другие рассказы, страница 31 – Анна Златковская, Ольга Аникина, Евгения Овчинникова, и др.

— Ну, – сказала я, – привет.

— Я Леший. А ты?

— А я Марго.

— А кого ждешь?

— Подругу.

— А я девушку. Любу жду.

Я что-то заподозрила.

— Какую Любу?

— Готичную. На той неделе познакомились.

Он раскрыл телефон-раскладушку и сунул мне под нос. На рабочем столе на фоне Введенского кладбища стояла Лу. На ней был белый грим, черная юбка и шляпа Лешего.

3

С Лешим у них ничего не вышло, потому что Лу мечтала о длинноволосом парне, а Леший только что дембельнулся. Я предположила, что хайр – это повод, а причина, видимо, в другом. Но Лу не слушала.

— Ты, Марго, оставь-ка свой фрейдизм. Нет хайра – нет любви.

Мы сидели на Преобраге у Моссовета, и я слышала запах ее белой пудры. Не духов, а именно пудры, густой, порошковой, даже волокнистой какой-то. Пудра делает Лу земной, хотя готы добиваются обратного. Но что поделать: грим – тоже материя.

— Знаешь, – сказала Лу, – которые на Сходне тусят, те ж во сне умирают. Не слышала?

— Не-а.

— Ну теперь знаешь. Адовый район у нас. Тебе не страшно?

Я покачала головой:

— Тушка – вот мой район. На Сходне я работаю.

На Преобраге солнечно. Лу не вписывается в родной пейзаж. Тут даже кладбище красное, лубочное какое-то. И листья зеленые.

4

Мое лето – пыльное, книжное. Позади смена в полуподвале, позади «роллтон» в жестяной кружке (тронешь – ошпаришься, не обожжешься!) и рожок в совковом кинотеатре. Мне восемнадцать, и я в последний раз взяла проездные. Перевелась на вечерку. Сходня – место, где судно пристает к берегу или человек может спуститься к воде.

Я иду к переходу, чувствуя, что губы холодные. Это значит – устала.

Небо тяжелое. И только в переходе – жизнь и движение. Там Леший носится со шляпой и аскает под «Гражданку» и «КиШа».

— Чего с зубами у тебя? – спросила я.

— За девушку вступился. На Ховринке.

Леший нааскал мне на проездной, который за Лу заржавел. И еще полтинник остался.

Мы пошли в стекляшку.

— А дайте пиво «Старый хмельник»! – пропел он.

Тогда эта шутка еще прокатывала.

5

— Ого ты изменилась!

Мы не виделись около двух лет.

— Кто б говорил.

На ней – ни грима, ни черноты. Вся бордово-изумрудно-каштановая, только на висках две красные прядки. Немилосердно выдают прошлое.

Мы перелезаем через забор и шлепаем в сторону Менжинского. «С головой что-то», как Лу сказала по телефону, – значит, лежит он в психиатрии.

— О чем думаешь? – Лу спрашивает.

— О том, что сегодня мы повзрослеем.

На проходной нас пустили легко и сердито. Левченко? Двадцать пять лет? По лестнице и направо. У желтой стены толкается кучка сходненских.

— А Клава-то не пришла, – говорят.

Леший месяц встречался с девушкой, но серьезного ничего. Теперь Клава в двусмысленном положении. Как ни поступит – все равно врагом окажется.

Из палаты выходит группа ребят. Лу толкает меня.

…Леший худ, бел и рассеян. Он изрядно зарос: ему идет хайр, идет худоба, идет долбанутость в глазах.

Мы принесли ему детскую питашку и воды – таблетки обезвоживают, и воду так и хлебают, из горла, с треском сминаемой бутылки – стеклянную тару нельзя, только пластиковую.

— Что ж ты так, Лёх, – говорит Лу.

— Мастер я, – отвечает Леший и улыбается.

— Какой мастер?

— Дурацкий. Вот чего получилось.

Он вытягивает вперед обе руки. Правую кисть. И левый рукав белой больничной рубахи.