Книга Младший сын, страница 105 – Илона Якимова

Помнил ли я? Конечно.

На третий день после похорон она вышла в холл. Белая — в черном. Черный чепец на огненных волосах, черная вуаль чепца, вырез платья затворен партлетом, ни одного украшения ни на корсаже, ни на поясе. Даже мать, окинувшая ее пренебрежительным взором, не смогла найти, к чему прицепиться. Но Агнесс и не было никакого дела до нее, до ее взглядов. Вышла в холл, затем отправилась в часовню, затем снова в холл, затем на берег реки. Бродила, как тень, как неупокоенная душа, взад-вперед, и за ней трусила ее камеристка.

Я, наконец, не выдержал этого зрелища. Перехватил ее в метании за кисть руки, ощущаемой мною под пальцами как живая птица, велел:

— Пойдемте.

Даже не спросила — куда, настолько была не в себе. Привел обратно в холл, усадил у огня, поставил под ноги скамью — поближе к камину, чувствуя себя ужасно неловко. Мне ни разу не приходилось ухаживать за женщиной подобным образом, и я старался не думать о том, кто именно рядом со мной. Просто молодая страдающая вдова. Она вся была ледяная. Взял за руки, сел рядом:

— Говорите.

И точно тоном отца Джейми сказал это. Если оружие мое — слово, и прикосновение исцеляет, так почему бы не для ее? Агнесс подняла на меня потухшие глаза, и они засияли — так огонь смотрит сквозь пепел на своего создателя, на человека:

— Вы же… вы же можете исповедовать, Джон?

— Я⁈ О! Нет. То есть, да… но зачем это вам?

Ох. Меня бросило в жар. Да это куда хуже, чем телесное притяжение — соприкоснуться душой. Я боялся не устоять. Но еще более того я боялся узнать те тайны, что были между ней и братом, узнать что-то такое, что разуверило бы меня в святости их любви. И отпустил руки невестки:

— Помимо прочего, исповедь не должна быть доверена ушам всех присутствующих.

Бросил взгляд через плечо. Энн, ее камеристка, воинственно шмыгнула носом и отступила на пару шагов.

— А у меня нет тайн, — Агнесс вздернула подбородок, — ни от нее, ни от вас… вы сами сказали мне «говорите».

— Я имел в виду — говорите о том, что вы потеряли. Что ищете теперь. Исповедь я у вас принять не могу — не по сану, но по опыту. Не мне мерять ваши грехи и давать вам совет, давать отпущение. Просто говорите, сестрица.

И даже если никому неведом подвиг моей любви, он есть, и дорог мне тем, что был.

И тогда она, наконец, заплакала.

— Я исторгну тебя из семьи, если ты посмеешь еще хоть раз подойти к этой девке.

Если кому и не составляла тайны моя запретная страсть, так это леди-матери. Как всех нас, она знала меня до донышка души, казалось, видела насквозь — несмотря на все возведенные мною преграды для постороннего взгляда. Или в вине своей я подозревал в ней умение читать в душе, никакой смертной несвойственное, а ее вела ревность и ненависть, даже теперь, даже после смерти Адама? Вот уж не знаю. Мать пыталась выпроводить меня в святую обитель, но я прилип к Хейлсу, к Агнесс — держал ее за руки, то была весна моей любви. Есть у меня свойство, необходимое всякому исповеднику — со мной легко откровенничать. Агнесс и говорила только со мной, больше ни с кем из семьи, проводила время только в часовне, помимо своих комнат. Я начал верить, что мне удастся обуздать греховные чувства к ней, безболезненно заменив их братскими. Когда объект страсти недоступен, то наиболее желанен, но стоит поговорить с женщиной четверть часа — и жало желания притупляется, она становится обычной, становится как все. А я, в гордыне моей, обычных и не желал.