Книга Младший сын, страница 107 – Илона Якимова

Умерла Маргарет.

Наша Мэри-Мардж.

Он взял двоих. Я лишился именно тех двоих, кого любил больше всего на свете.

И холм возле Хейлса, дверь моего детства затворились навсегда.

Все, что нас не убивает, всего лишь только не убивает нас — и всё.

Остальное, что вам скажут — обман.

В тот день меня не хватило утешать любимую, я поднялся к матери. Ни одного шороха не было слышно за ее дверью. Я и сам замер, словно замерз. Зачем я пришел сюда? В ожидании, что она скажет мне — я ошибся? Всё та же нелепая надежда, что в часовне над мертвым Адамом, но теперь у меня уже не было сил. Все случилось слишком быстро, коротко и безжалостно. Одной и той же рукой Господь подрубил корни и отсек ветви. Неужели мы вправду прокляты — за свой гнев, за нечестивые страсти, за жадность и похоть рода? За отравительниц и человекоубийц?

— Входи, Джон.

Я не стучал. Она, услышав меня, поднималась с колен, с молитвенной скамеечки, в руке ее, сдавленные мертвой хваткой, скрипели бусины черных четок. Оркнейский камень, матовый, с белыми снежными хлопьями, с серебряным распятием — наследие ее матери, Анабеллы Стюарт, графини Хантли, принцессы. Здание благополучия, воздвигнутое яростью и жестокостью Патрика Хепберна, обустроенное руками и бурным духом Маргарет Гордон Хепберн, рассыпа́лось в прах. Хейлс никогда не будет прежним, и двое ее детей мертвы. Я боялся взглянуть в лицо Ниобеи, но глаза ее были сухи. И потому спросил первое, что только смог:

— Вы поедете к ней?

— Как я могу? Патрик в Эдинбурге. Полагаешь, Уилл справится с обороной Хейлса? Особенно, если к стенам подойдет Лафнесс и… мало ли у кого хватит ума открыть ворота. Предатель сыщется всегда. Пока я здесь — Патрику есть куда вернуться, и его возвращение будет безопасным.

— Только поэтому?

Она помолчала, а когда заговорила вновь, ее голос не был прежним — тише и глуше:

— Ты же понимаешь: они ее похоронят прежде, чем я достигну границ их графства. И… я не хочу увидеть ее мертвой, когда еще помню живой. Увидимся в мире горнем. С ней и с моим вторым внуком.

Мардж не смогла разродиться, умерла вместе с младенцем. Откуда матери известно, что именно внук? Или те рассекли ей чрево? Меня мутило.

— Ступай. Оставь меня одну.

Я повернулся к дверям. Она же стояла лицом к окну, чтобы я не мог посмотреть в это лицо. Видна была только рука, сжимавшая четки.

— И, Джон…

— Что?

— Ты сделал здесь всё, что должен был. Уезжай.

Гнев ее не так затрагивал меня за живое, как этот безжизненный голос. Я знал, что она хочет сказать: что справится без меня. Весна моей любви завершилась, имея в себе разве что четыре дня. Что проку длить ее? Затянутое расставание вдвое больней. Я знал, что Агнесс не будет принадлежать мне никогда, нечего и надеяться. Мне было так холодно, что ладонь, которой я опирался на внешнюю стену, выйдя на двор, ощущала тепло камней.

А там, в клетке двора, бродила тоненькая фигурка в черном — от Восточной башни до Западной, от тех ворот на воду, что возле кухни, до потайного хода на Тайн — и следом за ней, перескакивая через лужи, торопилась круглая Энн, что-то возмущенно на ходу бормоча. И от всего этого веяло такой смертной тоской…

И я приказал седлать.

Шотландия, Мидлотиан, Эдинбург, Босуэлл-корт, октябрь 1513

Тысяча пятьсот четырнадцатый. Более глупого года — глупого и жестокого — я не припомню, разве что вот тысяча пятьсот сорок третий. И тот и другой начались с предшествующей осени в бессмысленном кровопролитии — что вне Шотландии, что внутри нее.