Книга Младший сын, страница 109 – Илона Якимова

— Это, вероятно, испытание мне от Господа — отпускать тебя, — сказал отец Джейми, бегло взглянув на меня, вошедшего. — А после и принимать обратно. Не хочешь ли рассказать, что было?

Он не предлагал исповеди, да у меня и был назначен другой исповедник из братьев. И я молчал.

— Среди скорбей тебе выпало и бремя, Джон, как я слышал?

Интересно, что мое возвышение до епископского престола он понимал исключительно как камень на щиколотке. И еще — как огромный труд. А мне тогда так не казалось. Правду сказать, я и совсем забыл о своем возвышении. Флодден и четыре смерти в семье кого угодно заставят пренебречь делами мирскими.

— Хотел бы я знать, понимаешь ли ты, сколько тебе еще расти и расти до… не до двадцати семи, когда ты будешь действительно рукоположен в сан, а до высоты этого плуга — предстоять за вверенные тебе души. До чего ж суетный, алчный обычай…

— Что?

— Назначать епископами мальчишек, более годных по возрасту служить пажами.

— Можете верить, отец Джейми, я поста этого не искал.

— Верю, хотя бы потому, что его искали многие, кроме тебя. Не стану спрашивать, намерен ли ты отказаться…

Я глядел в сторону, не на него. Иногда настоятель францисканцев был крайне докучным собеседником, ибо видел меня насквозь, а я таких людей не люблю.

— … и принять монашеский обет, как предполагал ранее. Прежде.

И я молчал.

— Хорошо. Господь тебе судья и направитель. Ступай. А завтра начни со скриптория и школы.

На другое утро я очнулся в своей старой келье, словно пропойца — от хмеля дурного сна. И горько жалел, что не могу думать, будто вся эта осень мне привиделась. И потянулись дни. Скрипторий, больница, библиотека, штудии. Латынь, греческий, французский. Комментарии к житию Св.Франциска. Блаженный Августин. Иероним. Святые отцы и Екклесиаст. Рыбные садки с карпами, зарывающимися в ил на зиму, и кузня, где снег, влетая в распахнутую дверь, шипел, плавился на наковальне.

— Как же мне не хватало тебя, мальчик мой! — обрадовался Франц. — Расскажи-ка, как мы их положили?

— Да, видишь ли, они положили нас…

Вышло так, что исповедовался я в тот раз бывшему ландскнехту, и он, покачивая головой, внимал мне, полный печали, а после перекрестил. И шли дни — день за днем, неотличимый от предыдущего, но что-то жгло меня изнутри. Все больше понимал я отца Джейми, все чаще в душе соглашался с ним — что напрасно выхожу из монастырских стен. Ни одно возвращение в Хейлс не приносило мне доброго, напротив — я приползал в обитель, покрытый ранами если не телесными, то духовными. И всякий раз грязнее, чем был. Приграничье никого не отпускает праведным, всяк замарается, сколько сможет. В стенах обители мне казалось, что мелькавшие надо мной куски яркой, насыщенной жизни — как раз-таки только сон. Временами этот сон становился невыносимым, и тогда я удваивал число прочтенных за день молитв, пусть и сказанных про себя. Но помогало плохо. Мне стало не хватать молчания и монотонности монастырских будней с их маленькими шажочками и крохотными свершениями. Я погружался в спасительную тишину, как в воду, сидел в ней, закрыв глаза. Но и на дне таились свои демоны.

— Я больше не могу.

Я ложился крестом на пол в алтарной части главного монастырского храма и впитывал телом ледяную тьму, из которой пришли, куда мы все и вернемся. Но и это тоже не помогало… там меня и находил близ заутрени отец Джейми, всегда являвшийся в храме первым.