Книга Младший сын, страница 112 – Илона Якимова

— Что ж, ступай. Не стану спрашивать, когда ты вернешься. Благослови тебя Бог.

Это уже не походило на прощание учителя с учеником. Он знал обо мне то, чего не знал я сам? Я чувствовал себя так, словно время разорвалось, и ничего не происходило. Словно время замкнулось в петлю и, приехав, я вновь вернусь к живому Адаму… а, может, я и не уезжал, и осени этой чудовищной не было вовсе, и мне это только снится? Я шел через монастырский двор, где звонили к службе, и серые рясы со всех сторон стекались ко входу в храм, одна же из тех теней, сгорбленная, тем временем замерла в нише галереи, уставясь себе под ноги, на схему, начертанную в грязи. Затем тень встрепенулась, словно проснувшись, подняла взор — и в костистом лице, в очертаниях сломанного носа, в грубом шраме на скуле, во впадинах глаз, выцветших до светлого льда, я мгновением увидел свою старость, словно заглянул в зеркало. И содрогнулся.

— Ты поедешь со мной, Франц?

— Я не ты, сын мой, не сам себе слуга… Но ежели отец-настоятель отпустит…

Отец-настоятель отпустил. Кажется, он рад был избавиться от нас обоих.

Шотландия, Ист-Лотиан, Хейлс, март 1514

Дорогой гонец мямлил и запинался, то ли не знал, в чем дело, то ли было не велено говорить. Это вполне в духе леди-матери — распоряжаться сыновьями по своему произволу, не ставя в известность о целях. Всеми вестями тогда в нашей семье владел Уитсом, свойство полезное, надо бы и себе завести такое же. Пока же я припоминал все, недавно сказанное кузеном, и не мог найти концов, откуда размотать клубок. Средство, впрочем, вышло самое простое — всегда надо спрашивать о здоровье. Так я узнал, что мастер Уильям благополучен, а мастер Хейлс, в отличие от графинь, плох. Это Патрик-то, всю жизнь славившийся железным здоровьем, отродясь не схвативший даже и насморка.

— И насколько плох?

— Настолько, ваша милость, что ее милость давеча три мессы за здравие заказывала в Престонкирк.

Мы с Францем переглянулись. Что-то Господь торопится прибирать моих старших, так недолго и единственным отпрыском в семье остаться. По поводу Патрика я не слишком печалился, хотя потеря такого бойца для фамилии в целом была бы прискорбна. Холмы под мокрым мартовским снегом, тяжелым мартовским дождем, кони, увязающие по бабки в грязи. Один раз мой гнедой запнулся так, что сбросил меня в канаву — прибуду домой исключительным красавцем, хорошо, что шею сберег. У леди-матери определенно должен быть веский повод для встречи.

На дворе в Хейлсе встречал меня Уильям. С нашей последней встречи он чуток раздался вширь, и хорошо, что в плечах. Выглядел полусредний не более парадно, чем я, но хотя бы в грязи не вывалялся, а напротив, кутался в плащ. По плащу сползали подтаявшие хлопья снега, похоже, братец не меньше часа расхаживал по стрелковой галерее, высматривая нас.

— Интересно мне вот что, — произнес я, спешиваясь. — Когда уже вы оставите меня в покое, дорогие родичи?

— Сожалею, Джонни, видимо, не теперь.

— Выкладывай.

— Патрик опасно ранен. Мать решила, что полтора мужчины — один недотепа и один священник — лучше, чем только один недотепа в моем лице.

Почему-то меня эта новость не удивила, но едва ли мотивы леди-матери столь просты, как полагает Уилл. Но Патрик…

— С кем нарвался?

— Я бы не сказал, что нарвался, но видно будет на месте. Это же Долина. Он в Лиддесдейле.