Книга Младший сын, страница 182 – Илона Якимова

— Со всем этим сватовством Хоума.

— А. Нет. Не думаю. Ваша невестка получит годного мужа. Но можешь сказать, что беспокоит тебя.

За время дороги из Хермитейджа я нашел пристойный ответ:

— Это не только муж моей невестки, но и будущий отчим моего племянника. Нашего графа.

— Ах, это! — Уистом только пожал плечами. — Так ведь там старый Джон, с графом, ты думаешь, он позволит какому-то отчиму приблизиться?

— А если его не станет? В летах он немолодых.

— Старый Джон переживет всех, хоть вон того же Алекса, еще на могиле спляшет. А если его не станет, подберем кого-нибудь нового, нашего.

— Отчим может сам заявить права на опекунство, об этом вы не подумали?

— Это ты не подумал о том, что при наличии стольких родственников по крови мужского пола ни один суд не отдаст опекунство отчиму. Муж матери? При наличии троих дядьев и Бог знает какого количества кузенов? Да еще пока жива первая графиня? О нет, Джон, беспокоиться тут не о чем. И что тебя, кстати сказать, действительно беспокоит?

— Лишь то, что вы, Джеймс, продали живого человека, как овцу на ярмарке — за бо́льшие блага.

Казалось, он удивился:

— За большие блага? В своем ли ты уме⁈ То блага не только лично мои, но великая власть семьи. Власть семьи, Джон — только это и имеет значение. Не похоть, не чревоугодие, не минутный каприз сластолюбца, но незыблемая власть, Джон Хепберн. Ибо истинная власть заключается не в том, чтобы унижать силой, но в том, чтобы заботиться о слабых. Я и позаботился о вдове Адама в той мере, в какой позволял случай, обменяв ее руку — да, дорого! — на большую власть для того, чтоб заботиться о большем числе слабых. Я ли грешен? Я ли неправ? Или ты считаешь, что она счастлива в доме твоей матери — в одиночестве и отверженная?

— Я считаю, что следовало предоставить ей выбор.

— О, она сделает выбор. И, поскольку женщина она умная, сделает выбор верный — между благополучием своего ребенка и его неблагополучием. Я дал ей возможность послужить Господу по ее женской природе, плодя и размножая чада в новом браке. Скорбь не плодоносна, плодоносна только новая жизнь. А продавать можно и нужно всех, Джон.

— Всех?

— Всех. Особенно тех, кого любишь. Для их и своего блага.

— Да разве ж вы, Джеймс, любили когда-нибудь⁈

Он взглянул на меня так, как я того и заслуживал, шестнадцатилетний слепой юнец. И урок его мне не нужно было повторять дважды.

Они просто сдали ее.

Они ее сдали.

Всевышний Боже славный, освети тьму сердца моего и дай мне истинную веру, ясную надежду и совершенную любовь, разумение и познание, Господи, чтобы исполнил я Твое святое и истинное призвание.

Шотландия, Ист-Лотиан, замок Хейлс, апрель 1514

Кованая воротная решетка замка Хейлс поползла вверх. Я ощущал этот звук телесно — дрожью неприятия по хребту. Еще прежде, чем мы пересекли ров по подъездному мосту, я знал, что делать. Если только у меня будет хоть знак, хоть намек, что брак ей не по душе, уж я расстрою его. Но Агнесс не дала мне такой возможности. Единственный раз в жизни она дала мне возможность ее защитить, но, увы, не тогда.

Леди-мать стояла посреди двора.

Вокруг нее кипела жизнь Хейлса — того Хейлса, какого больше нет и не будет — клубились кони, люди, слуги, вилланы, рейдеры, поварята и швеи бежали через двор по ее поручениям, летели ввысь голуби с башни Горлэя, и белая пена их крыльев смешивалась с облаком, набегающим на Тайн, отражающимся в воде… Если не знать о тех бурях, что пронеслись над нами, о наших потерях, как легко, как жадно можно было бы обмануться! Картина эта безжалостно вернула меня на шесть лет назад, в пору раннего отрочества, в ту осень, когда начались мои скитания духа и тела. Еще мгновенье — и я оглянулся бы, уверенный, что не Хоумы за моей спиной приближаются к Хейлсу, но добытая мною кабанья туша, и Адам… конечно, Адам, живой — за правым моим плечом. И только одно жестоко разбивало иллюзию, возвращая меня в настоящее — черное платье Маргарет Хепберн, отныне всегда только черное платье.