Книга Младший сын, страница 188 – Илона Якимова

— Сослагательного наклонения в Божьей воле не существует, Джон.

— А Дугласы отказали бы ей во вдовьей части, неужели вы не стали бы негодовать, не протянули бы руку помощи?

— Тогда это было бы семейное дело, Джон. Теперь — нет.

— Это и теперь семейное дело! Она — мать вашего старшего внука от старшего сына, мать наследника рода. Проводите ее достойно. Я не потерплю, чтобы память моего брата маралась вашей скупостью.

— Не потерпишь настолько, что разденешься сам, лишь бы пришлая ушла в шелках? Ох, Джон.

Земля и люди — к дьяволу, точней, пусть достаются Агнесс. Я священник, мне ничего не нужно. Я отрекаюсь от мирской жадности стяжания. Пусть то будет мой свадебный дар, дар моей любви, о которой она не узнает. Мать словно слышала мои мысли:

— Я не отдам ей земли.

— Отдайте деньги. Имея землю, деньги мы наживем.

— Неужели ты думаешь, я не знаю, что у тебя на уме — это у тебя-то! Пока я жива, ты не подойдешь близко к оскверненному телу этой женщины. Можешь быть покоен, я сумею вывести тебя на чистую воду.

— Что ж в ней за скверна, кроме той, какой довольно у прочих?

— Но среди нас нет незаконнорожденных!

Ну да, кроме Адама и Евы. Господь Бог, помнится, так и не признался в своем отцовстве, а Ева так и вообще дочь своему супругу, даром, что не от чресел, а от ребра.

— Зато среди нас стяжатели, клятвопреступники и убийцы…

— И совесть тебе позволяет так говорить со мной⁈

— Позволяет. Со стыдом, с совестью у меня туго, леди. Я же Хепберн.

— Я породила чудовище… и почему не позволила твоему отцу убить тебя? Все бы лучше, чем слышать это бесстыдство.

— Потому что любите меня, матушка, хоть никогда и не признаетесь в том.

— Зато ты бессовестно признаешься в постыдной страсти к этой мерзавке.

— Хотите, чтоб ее здесь не стало? Отдайте ей мою долю. Вы же хотите этого!

— Ты дьявол, Джон.

Тут я улыбнулся:

— Не льстите, леди. Я, как вы утверждали некогда, сын своего отца. И вас. Ничего особенного, кроме соединенной крови Хепбернов и Гордонов, а также неблагословенной руки.

— А также Стюартов.

— И Стюартов, будь они неладны. Пишите, матушка. Пишите.

Она торговалась со мной за каждую крону, за каждую марку так, как только может торговаться не дочь принцессы, но дочь горца. Но я был внук горца и приграничного рейдера, и я победил. Поле битвы осталось за мной. Но не такова была леди-мать, чтоб спустить мне подобное поведение безнаказанно, не нацелив вслед парфянскую стрелу в больное:

— И еще. Сними это, Джон. Тебе не идет цвет. Если уж так хочется иметь от отца на память, кроме шрама, еще и дублет, я велю подогнать тебе пару синих.

Но эта моя рана уже зажила. Больше никто не коснется меня упоминанием о нашем с ним сходстве.

В холле шел иной разговор, намного более дружеский, во всяком случае, между мужчинами, когда я вошел к ним, как Цезарь, как триумфатор.

Я протянул бумагу. Хоум переменился в лице, глаза его загорелись.

— Вот, — сказал он, — это другое дело.

— Как тебе удалось? — изумился Уитсом.

— Шантажом, — от накатившей на меня усталости я был предельно честен. — Но сверх того — ничего. Это последнее слово нашей матери.

— Не стану спрашивать, чем же ты угрожал…

— Вот уж точно не надо.

— Пригласите мою будущую жену!

Три возгласа раздались одновременно, камин Хейлса наконец растапливали к вечеру, оранжевое пламя закусывало края осиновых поленьев, шипело, потрескивало, плевалось. Господи, когда же я смогу уже отдохнуть от Хейлса — и от Хепбернов? Пусть здесь все вертится без меня. Как же я устал.