Книга Белокурый: Права наследства, страница 125 – Илона Якимова

— Поздно, — отвечал тот, услыхав шум на улице. Все могущество Дугласов, вся их власть в Эдинбурге рассеялась в мгновение ока, как сон пустой. О, тщета жизни человеческой… — Изабелла!

— Милорд?

— Будет бойня. Детей и женщин — первыми… уходите.

Уилл Ролландстон явился с юго-востока, первые конные его уже вымывали остатки свиты Килспинди со двора, лейтские секиры уже вреза́лись в тяжелую дубовую дверь, и арбалетные болты вонзились в ставни. Еще прежде разговора с хозяином дома Ролландстон обозначал свои намерения и цели, не скрывая — разговаривать не о чем. Время Дугласов истекло.

Клинок вошел в ножны только за тем, чтоб быть обнаженным спустя малое время, согреться в теле врага. Город, оставленный регентом на его попечение, столицу королевства, деньги короля и закон его — вот что защищал ныне от гнусной уличной смуты милорд провост. И собственное могущество, конечно, тоже. Долго посмотрел на жену, в лице которой не было ни страха, ни колебания:

— Ступай!

Детские руки ухватились за край плаща, который Арчибальд Дуглас Килспинди застегнул на плече, приготовляясь к бою.

— Милорд… а мой отец⁈

Кто это? А, малютка Джен.

— Он на небесах, детка, не плачь. Иди за госпожой Изабеллой.

Расширившимися от страха глазами, однако без слез, смотрела Джен Джорди Дуглас на люк, открытый в полу комнаты, на масляный фонарь в руке кинсмена, на вереницу женщин, прижимающих к себе узелки с пожитками, пропадающих в потайном ходу.

То был первый из ее шагов на пути во тьму.

Шотландия, Мидлотиан, Эдинбург, Босуэлл-корт, июнь 1528

Со двора Босуэлл-корта изливались потоки людей, факелов, котлов с кипящей похлебкой, а костры, чтобы согреться, солдаты короля жгли прямо на улице. Когда дождь прекратился, сырость образовалась чудовищная. Его преподобие, уже переодетый из светского платья в сутану, распоряжался и хозяйственными хлопотами, и рассылал караульных по городу. Таким своего дядю Патрик видел впервые и редко когда еще ловил у него подобное выражение глаз. Налетчик Джон Хепберн был пьян возбуждением боя, кондотьер в завоеванном городе, тогда как епископ Джон Брихин пытался огромным усилием воли удержать голову и тело в границах благоразумия. Наконец, покончив с самыми срочными делами, Джон рухнул на скамью в холле возле стола:

— А что теперь… — подумал чуть-чуть и заорал в сторону кухонь. — Эля, хаггиса, сыра, лепешек — что у вас там есть⁈ Ну, пошевеливайтесь!.. Боюсь, не смогу предложить вам сегодня разносолов, милорд. После драки всегда немыслимо тянет на жратву… — адресовался он такому же усталому соратнику, сидящему возле.

— И на женщин… — усмехнувшись, подсказал Финнарт. — Хотя, при вашей хваленой праведности, друг мой…

Джон Хепберн расхохотался, озорно и весело, откинув голову, перетянутую лентой чистого полотна — только бургонет спас его сегодня от коварного удара сзади, а потом похлопал Гамильтона по плечу:

— Милый Джеймс, а у вас есть еще какие-то иллюзии касательно моей праведности — после минувшего-то дня?

— Некоторые, Джон, но не очень большие…

— И женщин тоже, — серьезно согласился праведник, — и вдоволь, но — завтра, друг мой, когда станет доподлинно понятно, как противник принял поражение. Нет ничего глупей, чем потерять бдительность — и власть — на пике фортуны…