Книга Бывшие. Нет пути обратно, страница 13 – Алла Ларина

А я хожу кругами, как загнанный зверь, и ненавижу каждую свою мысль.

Если это ложь — почему Дина мне ничего не рассказала? Почему ни одним словом не дала понять, что рядом с ней происходит какая-то возня? Она же не могла не заметить! Почему принимала ключ, почему брала конверт? Зачем? Ради кого?

А если это правда… То почему именно со мной она выстраивала тот хрупкий, чистый мир, где можно смеяться под снегом и говорить «всё будет по-настоящему»? Зачем смешивать то, что не смешивают?

Я ловлю себя на дурацких, болезненных мыслях: вспоминаю её телефон, наши диалоги, проверяю в памяти, не исчезала ли она на подозрительные часы. Становлюсь нелепым ревнивцем, каким клялся не быть. И мне стыдно — так же сильно, как больно.

А потом мама тихо кладёт мне на стол короткое сообщение, пересланное от кого-то из «доброжелателей»: «Если она ещё и забеременеет, вам поздно будет думать о браке. Наследники решают всё лучше любых договоров».

И я понимаю, что больше не могу терпеть.

Формулу, которой меня учили с детства, я знаю наизусть: защити компанию — потом думай о себе. Она звучит сухо, как инструкция к пожарному щиту. И я ненавижу её сейчас, как никогда. Потому что в эту формулу не помещается живой человек, в которого я успел… — я даже мысленно не договариваю слово. Но формула всё равно срабатывает.

Я вызываю юристов. Мы открываем временный план, на случай если брак не регистрируется. Я подписываю бумаги, от которых становится тошно — уведомления, резервные решения для совета, поручения по денежному эквиваленту её доли. Холодные, как металл. Каждую подпись ставлю так, будто отрубаю себе по пальцу.

Потом долго сижу в тёмном кабинете и смотрю на окно. За стеклом шумит город, где вот-вот начнётся снег. В голове та самая ночь на бульваре, открытая коробочка, её смех, мой голос: «к чёрту договор». Я бы сжёг все договоры мира, если бы она меня по-настоящему любила. Если бы доверяла. Но то, что я вижу сейчас — не бумага. Это чужие руки на нашей двери. Это рычаги, с которыми меня обставляют. И намёки на то, что завтра кто-то чужой сообщит, что моё место рядом с Диной уже давно занято другим.

Мама появляется на пороге без стука.

— Ты уверен? — спрашивает шепотом.

Я долго молчу. Во рту сухо, как в пустыне — последние дни я питался одним кофе.

— Я уверен, что так правильно, — отвечаю, не узнавая свой голос. — Для компании.

— А для тебя? — она делает шаг и касается моей руки. — Для тебя, сынок?

Я отвожу ладонь, потому что иначе не смогу уйти.

— Для меня… — смеюсь беззвучно, — для меня это будет ад. Но я пройду.

Она кивает. Не обнимает, только осторожно гладит по плечу. И это единственная нежность, которую я сейчас могу вынести.

Ночь пахнет железом и снегом. Водитель спрашивает, куда ехать. Я называю адрес и прошу не ждать.

Поднимаюсь на нужный этаж пешком. Стук подошв по ступеням гулко отдаётся в голове. На площадке перед её дверью я останавливаюсь, кладу ладонь на холодные перила, и вдруг понимаю, что у меня нет запасного варианта для того, как пойдёт наш разговор. Только один набор.

«Свадьбы не будет».

Эти слова звучат внутри, в моей голове, и меня бросает в жар. Но я всё равно поднимаю руку и звоню. Потому что, если не сейчас — то никогда. Потому что я должен вскрыть эту рану, выпустить гной и наконец успокоиться.