Книга Невеста по ошибке для альфы из клетки, страница 18 – Ксения Соболева

Роман.

Но я уже смотрела только на него. На огромного альфу из клетки. На мужчину, которого сегодня утром не было в моей жизни. На проблему с серыми глазами, горячей ладонью и семью днями, которые теперь висели между нами как приговор.

Ещё раз назовёте меня Лизой таким тоном, - сказала я, - и я подам жалобу.

На что?

На всё.

В Бюро любят жалобы?

Обожают. Особенно если к ним приложить три экземпляра моей истерики.

Он наклонился чуть ниже. Совсем немного. Но воздух между нами снова стал горячим и тесным.

Тогда пиши, малышка.

Я застыла. Орлов тихо сказал:

О нет.

И он был прав. О нет. Потому что если этот огромный бородатый кошмар думал, что после одной древней печати, одного случайного пореза и одного слова «пара» может называть меня малышкой, то его ждало разочарование. Большое. Шумное. С бюрократическими последствиями.

Я подняла голову и улыбнулась. Не мило. Не нежно. А так, как улыбаются женщины, у которых только что отняли спокойную жизнь, но забыли отнять язык.

Послушайте, Роман Владимирович, - сказала я сладко. - Малышка у вас, возможно, в личном деле написана. А мне двадцать четыре, у меня стаж в Бюро, просроченная квартплата, нервный кот и очень плохой характер. Поэтому следующие семь дней вы будете называть меня Елизавета Андреевна.

Громов смотрел на меня. Потом на его лице снова появилась эта невозможная улыбка.

Как скажешь, малышка.

И вот тогда я окончательно поняла: сегодня утром Маргарита Павловна отправила меня не в специзолятор. Она отправила меня в ад. Просто у ада оказались серые глаза, чёрная борода и временное освобождение под мою личную ответственность.

Глава 2. Не смотреть в глаза

Если когда-нибудь в Бюро магического надзора решат ввести новую форму дисциплинарного взыскания, я готова предложить им прекрасный вариант: оставить сотрудника наедине с последствиями его же случайной капли крови. Без премии, без объяснений, без права позвонить маме и сказать, что сегодня она, кажется, была права, когда советовала мне идти работать в библиотеку. Потому что в библиотеке максимум на тебя падает книжная полка. Полка, конечно, тоже неприятно, но она хотя бы не смотрит на тебя серыми глазами, не пахнет лесом после дождя и не становится твоим «сопровождаемым объектом» на ближайшие семь дней.

Я стояла в секторе тринадцать, всё ещё чувствуя на коже тепло пальцев Романа Громова, и пыталась сделать вид, что у меня не дрожат колени. Получалось плохо. Очень плохо. Настолько плохо, что даже Орлов, который видел перед собой, судя по лицу, людей в куда более жалком состоянии, смотрел на меня с выражением профессиональной осторожности: как на гранату, у которой уже вынули чеку, но она почему-то ещё спорит о трудовом законодательстве. Красный свет тревоги продолжал бить по стенам, но сирена наконец стихла, сменившись глухими короткими сигналами где-то в коридоре. От этого стало не спокойнее, а хуже. Пока сирена выла, можно было делать вид, что вокруг чрезвычайная ситуация и никто не ждёт от тебя разумного поведения. Когда она замолчала, разумное поведение снова стало бы уместным. А мне его взять было негде.

Громов стоял в двух шагах от меня и, к моему раздражению, выглядел так, будто именно он здесь единственный не собирается падать в обморок, ругаться с начальством, требовать адвоката, чай, плед и моральную компенсацию. На нём всё ещё была тёмная тюремная форма, браслет подавления на запястье тускло мерцал, волосы чуть взъерошены, на лице та самая непереносимая каменная собранность, от которой хотелось одновременно отойти подальше и швырнуть в него чем-нибудь канцелярским. Если бы не открытая камера за его спиной, не охрана с оружием и не древняя печать, которая решила превратить мой рабочий день в брачный цирк с элементами уголовного права, можно было бы подумать, что это не он три года просидел в изоляторе, а все остальные только что пришли к нему на неудобный приём.