Книга Аркадия, страница 168 – Эрин Дум

Иногда я ей завидовал. Иногда мне хотелось быть сыном ее отца, а не своего.

«Поздоровайся с Андрасом! Давай!» – раздался голос Кармен в видео, которое только что всплыло на моем телефоне.

Олли засмеялась и помахала рукой. Она ела клубничное мороженое, ее любимое. В то утро она не пошла в ясли, захотела остаться со мной и с Кармен. Она всегда плакала, когда понимала, что нам предстоит расстаться. Кармен стала для нее второй матерью.

Когда я переехал в квартиру много лет назад, мне хотелось придушить соседку. Она совала нос не в свое дело, не замолкала ни на секунду и казалась чокнутой. Я всерьез задавался вопросом, почему ее еще не отправили в сумасшедший дом – к облегчению всего подъезда.

Но Кармен просто и очень эксцентрична, и очень одинока. Со временем даже я понял – ей нужна компания, чтобы проводить время вместе.

Я еще минут двадцать лазил в телефоне. Достал новую зубочистку и перекатывал ее между зубами, как обычно, когда вдруг услышал шаги – кто‐то приблизился и остановился в паре метров от меня.

Я поднял голову и застыл. Мирея всхлипнула. Губы у нее были красные, уголки опущены вниз, а глаза сверкали, как ночное небо, слезы стекали по белой коже, как падающие звезды.

— Что?!

— Возможно, ее не примут обратно в программу.

Она разрыдалась и бросилась ко мне. Врезалась головой мне в грудь, вцепились в меня руками в отчаянной попытке найти убежище. Это было так неожиданно, что я сначала не понял, что она пытается сказать.

— Они хотят ее выписать?

— Говорят, что она нарушила условия реабилитации, – горестно рассказывала она, – уже второй раз. И если пациент неоднократно отказывается сотрудничать, им ничего не остается, кроме как исключить его из программы. – Слезы ручьем хлынули из ее глаз. – После всего, что я сделала… после всего, что я пыталась…

Я никогда не видел ее такой, даже когда она потеряла самообладание и бросилась мне на шею перед всеми. Надежда – это сила, которая не дает тебе сдаться, помогает держаться на плаву, и до этого момента Мирея никогда не опускала руки.

— Есть же другие учреждения, разные клиники…

— Ты не понимаешь, – она вся задрожала, – я не могу перевести ее в другое место. Мама не выдержит. Она только‐только начала доверять врачам, заводить друзей… Если ее исключат, она не станет продолжать лечение. Она сама мне это сказала.

— Вы разговаривали?

Мирея сжалась, как мяч, из которого выпустили воздух.

— Ей показалось, будто она умирает. Когда снова оказалась на дне, поняла, насколько отвратительно жить вот так. Если ее выгонят, она в конце концов… в конце концов… – Мирея не смогла закончить фразу.

Одна мысль о том, что она может потерять единственного члена семьи, разрывала ее сердце на тысячи осколков. У каждого есть предел боли, и она достигла своего. Я почувствовал, как ее тело обмякло, слезы душили, она прижалась ко мне, будто искала спасения, избавления от страданий.

— Сказали, что ответ дадут до конца недели. Мне страшно, Андрас, очень страшно…

Я крепко прижал ее к себе. Положил ладонь ей на затылок и замер, молча глядя в землю. Она, подавленная, не сопротивлялась, ее надежда рассыпалась в прах у нее на глазах.

В машине, пока мы мчались мимо небоскребов, вытянувшихся в ряд, я гладил ее по голове, зная, что она этого не чувствует. Слезы на ее щеках высохли, и она спала, терзаемая кошмарами, свернувшись калачиком, как побитый котенок.