Книга Аркадия, страница 191 – Эрин Дум

— Когда эти двое наконец сойдутся? Они так друг на друга смотрят… Им бы просто поговорить, правда? Милая?

Я не ответила, погруженная в свои мысли. Мама припарковалась. В ее взгляде мелькнула тень грусти, когда, дойдя до квартиры, она увидела, как я в который раз подошла к соседней двери и, словно на автопилоте, нажала на ручку.

— Он всегда оставлял дверь открытой, когда был дома, – прошептала я.

Но квартира была заперта. Уже сто тридцать семь дней.

— Пойдем, – позвала мама, протягивая мне руку. Я взяла ее, и мама отвела меня домой. – Ты, наверное, ужасно устала. Прими душ, а я пока накрою на стол.

Я повиновалась, почти не понимая, что делаю. Сердце снова сжалось от боли. Когда я зашла в душ, у меня больше не осталось сил сдерживать эмоции. В глазах защипало, губы задрожали, я старалась не расплакаться. Но сердце сводило от тоски, и я разрыдалась.

«Ты ведь плачешь под душем, чтобы потом притвориться, будто это не слезы», – однажды сказал он.

Я все еще слышала его голос, тонущий в пустоте, что осталась после него. Чувствовала его руки на моем шраме. И воздух вокруг дрожал от звука его теплого глубокого смеха.

Я ощущала, как прижимаюсь к нему, когда засыпала, его ровное обволакивающее дыхание, от которого во сне наворачивались слезы. Воспоминания о нем наполняли каждую клеточку моего тела, каждую частицу израненной души. Но его больше нет рядом.

Он исчез, как туман в первых лучах солнца. Не сказав ничего, ушел из моей жизни, будто его и не существовало вовсе.

Я поняла это не сразу. Ждала его возвращения: стучала в дверь, звонила на мобильный, пыталась связаться любым способом, но все напрасно. С каждым днем потрясение становилось все глубже – сначала я испытывала растерянность, а потом меня сковал ужас от мысли, что с ним могло что‐то случиться.

Я думала о худшем, сходила с ума от страха, пока Кармен не призналась, что видела, как он грузил вещи в машину. Тогда в сердце что‐то дало трещину.

Невозможно в это поверить! Я изо всех сил пыталась задушить гнетущее предчувствие, что сжимало грудь. Всей душой верила, что он не бросил бы меня, воспользовавшись моим отъездом, не мог исчезнуть, не сказав ни слова. Он никогда так не поступил бы со мной.

Но чем крепче я держалась за это заблуждение, тем ощутимее становилось его отсутствие; чем чаще повторяла себе, что он скоро вернется, тем сильнее тонула в бездне разочарования и растерянности. Надежда умирает последней, и я из последних сил пыталась сохранить свою, питая ее доверием, баюкая сомнениями, укрывая от истины, что могла разрушить нас обеих.

В конце концов, со слезами на глазах я пошла к Зоре. Хотела услышать хоть какую‐то причину, предлог, объяснение, за которое можно ухватиться. Но даже тогда я ничего не узнала.

Зора призналась, что Андрас звонил ей перед отъездом. Да, он предупредил ее. Состоялся странный разговор. Андрас пошутил, что наконец‐то избавил ее от своего присутствия. Зора спросила, не сошел ли он с ума, и тогда он, перед тем как повесить трубку, сказал фразу, которую она не поняла. Зоре показалось, что он улыбался, когда с легкой грустью в голосе тихо спросил: «Слушай, а ты помнишь ту девочку?» Мы обе не знали, кого он имел в виду.

Я всегда думала, что сердце не может разбиться по‐настоящему. Считала, что это всего лишь метафора невыносимой боли. А теперь тоска разрывала меня изнутри, сгибая пополам.