Книга Аркадия, страница 41 – Эрин Дум

– Она и правда пришла к тебе. Не скрою, я не поверил бы, если бы не знал наверняка, хотя в глубине души мог этого ожидать. Умом она, конечно, не отличается. – Он сунул руку в карман, блеснул перстень с буквой Y. – Она забрала ребенка. Но тебе об этом и так известно.

– Тебе‐то плевать на ребенка. Тебя заботит только, чтобы все это не попало в газеты.

Я перестал ходить вокруг да около и перешел в наступление. Именно у него я и научился этой тактике: нас объединяло не только родство по крови, и нам обоим это претило.

– Ты правда думаешь, – он чуть склонил голову, едва сдерживая усмешку. – что я боюсь какой‐то избалованной девчонки, твоей ровесницы? Я считал, что ты не дурак, но ты снова разочаровал меня.

– Как твоя предвыборная кампания? Говорят, один неверный шаг может перечеркнуть годы жертв и подхалимства. Твой штаб‐то знает, где ты сейчас? Навещаешь больных раком? – Он уставился на меня не мигая, как через прицел, а я снова пошел в атаку: – Ты боишься. Иначе тебя бы здесь не было. Ты прекрасно понимаешь: если эта история всплывет, можешь поставить крест и на своем имидже, и на карьере.

В глазах окружающих отец был уважаемым и порядочным человеком, потомком магната из Восточной Сербии, чья семья из поколения в поколение оберегала художественное и архитектурное достояние страны.

Кольцо на его пальце говорило, что он женат, хотя мы оба знали: на женщину ему было наплевать. Он выбрал ее лишь потому, что она была состоятельной вдовой с безупречной репутацией. Идеальна, чтобы укрепить образ семьянина и патриота. Его страхи сводились к одному – к возможной угрозе его амбициям.

– И ты правда думаешь, что ей кто‐то поверит?

– Может, да, а может, нет. Но этого достаточно, чтобы в людях зародилось сомнение, которое подпортит твой имидж.

Отец медленно приблизился, темно‐синий галстук подчеркивал его резкие черты лица, более грубые, чем мои. Я сжал кулаки.

– Если так, то почему она еще не пошла в полицию?

По его тону я понял, что он знает ответ. Речь шла об одном из членов городского совета Филадельфии, союзнике всех по‐настоящему влиятельных политиков. А поскольку его лучшим другом был заместитель начальника полиции, любой понимал: через официальные каналы ничего не добьешься. У отца были все рычаги, чтобы прижать ее к стенке. Именно поэтому Коралин пришла ко мне. Хотела выиграть время и понять, как действовать. И, как я и предполагал, отец тоже старался не допустить огласки.

– Знаешь, ты ничуть не изменился. Ты все тот же мальчишка, который выпрашивал хоть немного тепла. Как собака, готовая на все, лишь бы на нее обратили внимание. – Он подошел ближе, я напрягся. – Помнишь это? Помнишь, как пытался угодить мне? Добиться, чтобы я посмотрел на тебя? Ты бы позволил себя избить кочергой, лишь бы вымолить у меня взгляд или ласку.

Я тяжело вздохнул, ярость застилала мне глаза, а он, предаваясь воспоминаниям, криво улыбнулся:

– В этом все дело, да? Скажи, Андрас, спустя столько лет ты все еще надеешься, что я удостою тебя своим вниманием?

– Ни хрена мне от тебя не нужно! – Я кипел от злости, ненависть ослепляла меня. С трудом сдерживал ту самую жестокость, что он вбил в меня с детства и за которую я корил себя, ведь позволил превратить себя в чудовище. – Я всегда жалел, что не ушел раньше, что не провел детство как можно дальше от тебя. Лучше жить под мостом, чем под одной крышей с тобой. И если Коралин решит выступить против тебя, если однажды Коралин все же расскажет… Мне доставит огромное удовольствие увидеть крах блистательного Эдельрика Йорданова^[4], – выпалил я на одном дыхании.