Книга Аркадия, страница 44 – Эрин Дум

— Ты должен простить себя, Андрас.

То, что она сказала, продолжало мучить меня. Когда ночью я возвращался домой, я снова думал о Мирее. Я даже не взглянул на нее после того, как появился отец. А ведь за несколько минут до этого я целовал ее, ощущал сладкий вкус ее губ. Потерял голову от ее очаровательного упрямства, с которым она пыталась заглушить стоны, пока я ласкал ее теплое и мягкое тело, предлагавшее мне взять все, что она могла дать мне.

А еще не давало мне покоя то, чего я не мог понять: впервые там была только она. Никаких зеленых глаз, никаких тонких невинных губ. Никакого чувства вины, которое терзало и убивало меня. Прежде я всегда видел Коралин в такие моменты. С кем бы я ни был – с блондинкой, брюнеткой или рыжей, дерзкой или тихоней, – я, как безумец, искал в них ее черты, цеплялся за ее нежную улыбку и вспоминал о том, что делал с ней. А эта девчонка, эта зверушка, что в первую же нашу встречу напомнила мне о ней сильнее других, вдруг стерла ее образ, будто Коралин никогда и не было.

«Почему? Почему она мне снится? Что со мной, черт возьми»?

Будто мой мозг пытался мне что‐то сказать, что‐то важное. После Рождества, когда я впервые посмотрел на нее по‐настоящему, когда понял, какая она на самом деле, я…

— Черт! – зубочистка сломалась, и от досады в висках застучало. В кармане я нащупал маленький гладкий предмет.

Ключи от машины. Я добрался до гаража рядом с домом. Стоило нажать на брелок, и свет фар Camaro ZL1^[6] вспыхнул в темноте. Половина пятого утра, но я все равно открыл дверь, сел внутрь и завел мотор.

В тишине раздался мощный рев двигателя, кожа сиденья была прохладной на ощупь. Я выехал из гаража.

Фонари мелькали за стеклами в ночной тишине города. Я вдавил газ, добрался до трассы, включил на коробке передач спортивный режим и понесся с бешеной скоростью.

Рассвет застал меня за пределами города, я свернул на дорогу, ведущую к высоким воротам. Вскоре они распахнулись, я заглушил двигатель и зашагал по лужайке. Обувь вязла в земле, пока я не дошел до мраморной плиты. Иней тонким слоем покрывал ее, сверкая так, что казалось, будто она вырезана из хрусталя. Я стоял, глядя на нее, дыхание на морозе превращалось в пар. И перед этой плитой, сиявшей в первых лучах солнца, я спросил:

— Скажи, сможешь ли ты когда‐нибудь меня простить?

— Джеймс, пожалуйста, посмотри на меня!

— Смотрю…

— Неправда. Ты продолжаешь таращиться на кактус, будто он может чем‐то помочь.

Мы уже полчаса сидели на моем диване. Я специально поставила Тимми рядом, надеясь задобрить Джеймса, но это не сработало. Зажгла рождественский фонарик, который он подарил, чтобы немного разрядить атмосферу, но безрезультатно.

Уже несколько дней Джеймс избегал смотреть на меня, отводил взгляд во время работы, а когда мы встречались в коридоре Milagro’s, делал вид, будто вспомнил о чем‐то важном, показывал рукой на что‐то сзади и сразу удирал, только пятки сверкали. Его поразило то, что он увидел, и хотя такое поведение мне казалось ребячеством, я не могла притворяться, что ничего не замечаю.

— Я знаю, ты все еще потрясен, – осторожно начала я, – но имитировать, что у тебя болит живот, и убегать каждый раз, как только видишь меня, – это не выход. Так что можешь хотя бы посмотреть на меня? Ты меня смущаешь.