Книга Аркадия, страница 48 – Эрин Дум

— Привет, – сказала я хрипло.

Я дождалась, пока она сама подойдет ближе, и только тогда снова села на скамейку. Парсон и медбрат оставили нас наедине, и я почувствовала, как в висках застучало так сильно, что стало почти больно.

— Как ты? – спросила она. От звука ее голоса у меня екнуло сердце.

— Хорошо. А ты?

— Неплохо. У меня небольшая ломка. Здесь, – она коснулась груди, словно пытаясь дотронуться до чего‐то внутри. И все же улыбнулась. – Но я начала спать. Мне разрешают проводить столько времени в саду, сколько захочу, а та боль, что была пару недель назад, уже кажется далеким прошлым.

Парсон говорил мне, что после детоксикации нормально испытывать целый спектр эмоциональных симптомов: депрессию, чувство пустоты, упадок настроения. Но мама никогда не позволила бы себе проявить это в моем присутствии.

— На Рождество нам предложили написать несколько строк родным. Было тяжело выразить словами, каково это – провести его без тебя.

— Ты не захотела, чтобы я пришла.

На ее лице появилась теплая, но печальная улыбка.

— Нет.

Во мне шевельнулась надежда, что она сделала это, потому что искренне хотела выздороветь, потому что ей нужно было встретиться лицом к лицу с чудовищем, которое ее пожирало, и победить его раз и навсегда своими силами. Я презирала себя за эти иллюзии, но не могла перестать мечтать.

— Это был самый трудный выбор в моей жизни. Но я о нем не жалею, – сказала мама, мягко дотронувшись до моей руки, сжимающей колено.

От ее теплого прикосновения мне стало спокойно на душе. Она рассказывала, как у нее дела. Я слушала ее молча, впитывая каждое слово.

— Тот парень… Кто он? – вдруг спросила она. Я рассказывала о событиях последних дней, и этот вопрос застал меня врасплох.

— Что?

— Когда я пришла к тебе, у тебя в квартире был парень. Высокий, с голубыми глазами… Кто это?

— А, этот… – я сглотнула, смутившись. – Никто. Так, работаем вместе.

— Работаете вместе? Значит, он из Филадельфии?

— Да.

— Он тоже бармен?

— Нет. Он работает в службе безопасности.

— Вы друзья?

Я почувствовала, как лицо заливает румянец. Трудно объяснить, какие у нас с Андрасом отношения.

Мы были, как песня, – грубая и резкая, та, что режет слух и звенит в ушах. Та, от которой внутри все сжимается, словно тебя ударили кулаком, и к глазам подступают слезы. Она разрывает тебя изнутри, даже если понимаешь не все слова, тебя бросает в жар, а по телу бегут мурашки. И ты знаешь так же точно, как знаешь, что жив: эта песня лишь про одного человека.

— Нас нельзя назвать друзьями… – Я провела ногтем по джинсам и заметила, что мама задумчиво смотрит на меня. – В чем дело?

— Знаешь, у меня возникло странное чувство. В тот день, когда меня отвозили от тебя в центр, вдруг мелькнула мысль… – мама усмехнулась, словно понимая, как нелепо это звучит. – Я спросила у водителя, не встречались ли мы раньше, он посмотрел на меня, но сказал, что нет, не видел прежде. И все же этот парень… У меня возникло, не знаю, смутное ощущение…

— Мам, ты была не в себе, тяжелый день. Неудивительно, что у тебя все смешалось в голове.

Она кивнула. Задумалась о чем‐то, потом спросила:

— Как думаешь, твой отец узнал бы меня?

Я посмотрела на нее. Волосы стали темнее и длиннее, лицо потускнело, на скулах полопались сосуды. Она сильно похудела, в последний раз, когда я видела ее у себя дома, заметила, как на коже резко проступали вены, а глаза показались чужими. Она сильно изменилась со времен моего детства, но оставалась по‐прежнему привлекательной.