Книга Аркадия, страница 79 – Эрин Дум

Он окончательно перестал видеть во мне человека и считал ошибкой природы. Возможно, так и было, и я и правда маленькое чудовище. Ведь я не стал послушным и покорным, вместо того чтобы хорошо себя вести и пытаться заслужить его любовь, как сделал бы любой другой ребенок на моем месте, я думал: если причиню себе боль, вернусь окровавленный, избитый, весь в синяках, отец наконец заметит меня. Я не знал более здоровых способов привлечь его внимание.

Мне были знакомы только ярость, жестокость, боль от его молчания. И то извращенное, болезненное удовольствие, мелькавшее в его взгляде каждый раз, когда я пачкал кровью его дорогой паркет, и он наконец избивал меня до полусмерти, наказывая за сам факт моего существования. Неважно, что это была ненависть, а не любовь. Все равно лучше равнодушия. Это означало, что я существую.

«Тебе ведь так легче, правда? Ты выставляешь меня чудовищем, хотя на самом деле это ты им был всегда», – сказал он, когда мне было четырнадцать. Я стоял в коридоре со сломанной рукой и разбитым лицом и смотрел на него. Его презрение только разжигало мою ярость – другого способа добиться его внимания я не знал.

Видимо, судьба сыграла с нами злую шутку – я был его вылитой копией.

Он не позволил мне обратиться к психологу, потому что, по его словам, я должен был жить с тем, что сделал. «Что чувствуешь, Андрас? Что чувствуешь, убив ее?» – эти слова въедались в мой мозг, разрастаясь, как гнилая мякоть вокруг червивой сердцевины. Он видел во мне грешника, лишившего его рая. И чем сильнее я причинял себе боль, тем больше он меня презирал; чем сильнее я его провоцировал, тем яростнее он вымещал зло на мне; чем чаще я вел себя как чудовище, которым он меня считал, тем крепче его глаза впечатывали в меня это клеймо, и именно так я находил внимание, которого жаждал.

Ну тогда смотри на меня так! Злись, кричи, бей, но смотри на меня. Обрушь свою ярость, но смотри на меня. Дай мне то, что можешь, но только никогда не забывай обо мне!

В один из дней я возвращался со сбитыми костяшками, в другой меня отстраняли от занятий за то, что залез в трусики старшеклассницы, потом заявлялся домой с разбитым носом в рваной одежде. Я хулиганил, создавал проблемы, делал так, чтобы он не мог меня игнорировать.

И я начал испытывать удовлетворение. Боже, как же я наслаждался, разжигая эту ненависть, будто ничего другого для меня и не существовало. Со временем я начал жить только этим: скандалами, болью, ощущением собственной порочности и низости – именно таким он и хотел меня видеть. Я жадно хватался за то внимание, которое, сам того не желая, он мне давал. И наслаждался чувством освобождения, когда был чудовищным человеком и человечным чудовищем. Это чувство оказалось для меня всем. Всем, что я имел. Всем, что у меня когда‐либо могло быть.

И тогда я хищно скалил окровавленные зубы и кланялся воображаемым аплодисментам. Я играл свою лучшую роль и ждал заслуженной награды.

Я выбирал самые подлые слова, швырял самые мерзкие оскорбления, впитывал ненависть вокруг себя, потому что она делала меня живым, непобедимым, хозяином положения. Я питался злостью, наполнялся ею – боль помогала мне чувствовать, что я существую.

Страдая, я был и Андреем, мальчиком с фотографией матери, и Андрасом, чудовищем, убившим ее.