Книга Аркадия, страница 76 – Эрин Дум

Мирея погладила меня по щеке. Она начинала догадываться, куда ведет мой рассказ, и пыталась утешить меня. Мне нужна эта ласка – от напряжения зубы стиснуты до боли, глаза закрывались от усталости.

— Ее беременность стало неожиданностью для всех, даже для врачей. Первое, что ей посоветовали, – сделать аборт, и Эдельрик, мой отец, пытался убедить ее послушать медиков. Но для нее этот ребенок не был проблемой – он был чудом. Исполнением несбыточного желания, вымоленного у Бога, и она решила оставить его. Решила сохранить жизнь своему ребенку. Выбрала… меня. – Вот что происходит, когда хватаешься за надежду. Сначала она кажется спасительным лучом, который выведет тебя из темноты, а он ранит тебя, а в решающий момент внезапно гаснет – и ты остаешься один во мраке. Свет обманчив, отвлекает внимание от запаха крови, пока судьба играет с тобой – и она всегда побеждает. Так начался мой первый круг ада. – Из‐за меня у нее сразу возникло немало бед. Эдельрик обратился к лучшим специалистам – беременность была с высоким уровнем риска. Ее и без того хрупкое состояние усугубилось эклампсией – патологией, вызывающей приступы судорог и пронзительные боли в животе. Ей пришлось неделями оставаться в постели под постоянным наблюдением, чтобы дожить до родов.

Мирея сильнее обняла меня. Она дышала так тихо, будто боялась издать хоть звук, а я продолжал смотреть в пустоту, угнетенный тем, что нельзя было изменить. Это должен быть я. Она должна остаться жить. Это должен был быть я! Но она предпочла сохранить мне жизнь из любви ко мне.

— Ад – это не где, ад – это когда. И лучше бы так и было. Если бы она умерла там, вместе со мной. – Страдание исказило мой голос, я будто сгорал изнутри, Мирею бросило в дрожь. – Так было бы лучше.

— Это не твоя вина… – прошептала она, едва не плача.

Эти слова канули в тишину. На мгновение все во мне онемело. А потом вопрос сам сорвался с губ:

— Что ты сказала?

Я почувствовал, как она напряглась, и крепче сжал ее талию.

— А тебе этого хотелось бы, да? – каждое слово сочилось ядом, я стиснул зубы от ненависти. – Смыть с меня грехи и подарить искупление. Думаешь, ты уже все поняла?

— Твоя… – Мирея сглотнула, стараясь сохранить спокойствие. – Твоя мать умерла в родах.

— Нет, – прошипел я.

Ей стало больно от моей хватки, она дернулась, но я удержал ее, заставил слушать правду, которую она так жаждала узнать и которая теперь вонзалась ей ножом в сердце.

Она сама сказала, что хочет знать о моем прошлом, что готова кровоточить вместе со мной и понять, что сделало меня отверженным, настоящим изгоем. И я собирался позволить ей получить желаемое. Я заставлю ее увидеть всю гниль, что разъедала меня, и тогда она наконец поймет, почему моя душа запятнана навсегда. Я не позволю ей очистить эту грязь. Я не позволю ей спасти даже частичку себя.

— Хочешь знать, что было потом?

— Андрас…

— Сейчас начинается моя любимая часть! – Я уткнулся лбом в ее живот. Похоже, в моем лице, перекошенном злобой, с безжалостной улыбкой, не осталось ничего человеческого, потому что Мирея по‐настоящему испугалась. – Она с трудом выносила беременность и все же сумела родить. Все думали, что теперь ей ничто не угрожает, но после моего появления на свет ее состояние ухудшилось. А отец… отец сошел с ума. Он душил ее заботой, накачивал лекарствами, держал взаперти в доме, в комнате, за тяжелыми пыльными портьерами, уверенный, что даже солнечный свет может причинить ей вред. Он превратился в бледную тень самого себя, годами никого не пускал к матери. Особенно меня, ведь для нее я стал бедой, трагедией и подарком, обернувшимся проклятием и сломавшим ей жизнь.