Книга Аркадия, страница 81 – Эрин Дум

— Отстань! – рявкнул я в ярости, пытаясь ее оттолкнуть.

Но она устояла и лишь сильнее прижалась ко мне. Ее характер меня пугал. Она должна послать меня к черту и надавать кучу пощечин, но вместо этого стояла, зажмурившись, вцепившись в меня изо всех сил, будто этого достаточно, чтобы остановить меня, словно я не вдвое сильнее и не могу с легкостью избавиться от нее.

Почему она такая упрямая? Почему продолжала бороться за меня?

Костяшки побелели, нервы натянуты, зубы стиснуты так сильно, что в висках стучало от напряжения. Я сказал ей правду, которой стыдился, но не мог вынести, чтобы меня убеждали, будто я не заслужил наказания.

Она должна понять, что я за человек, каким ребенком рос, какой кошмар меня окружал. А она стоит передо мной и обнимает в надежде удержать. Ее беззащитность пробуждала во мне мучительную тревогу, такую острую, что каждая клеточка тела вибрировала от злости и отчаяния. Я почувствовал себя побежденным, такого раньше никогда не было.

— Меньше чем через неделю у нее день рождения, – прошептал я.

Мирея потянулась и поцеловала меня. Я вздрогнул, когда она прижалась ко мне, как котенок. Я тяжело сглотнул и опустил глаза. Мирея всегда замкнутая, недосягаемая и раскрывается лишь перед немногими, точнее, лишь передо мной.

— Каждый год мой отец находит способ напомнить мне об этом, – продолжил я тихо, а она устроилась удобнее у меня на груди. – Он присылает мне сообщения, письма, газетные вырезки, что угодно, лишь бы я не забыл… На этот раз он выбрал фото. – Слова, которые я собирался произнести, жгли меня изнутри. – Коралин оказалась втянутой во все это, – с трудом выдавил я из себя, – ее сбила машина, когда она шла в полицию, когда отец понял, что она живет у меня. Я знал, что она решила сделать это, но не думал, что Коралин пойдет туда одна… Я вернулся домой и увидел машину, кровь, «Скорую помощь». И ее, лежащую на дороге.

Мои мысли вернулись к тому вечеру: к холодному страху, скрутившему живот, к картине, от которой я лишился дара речи, к руинам моего мира.

А потом вспомнил, как меня трясло от злости, мысли путались от ярости, а глаза застилало кровью, жаждой мести и ненавистью, жестокой и беспощадной.

— И я пошел к нему.

Злость ослепляла меня. Я смутно помню, как открыл дверь и как он посмотрел, прежде чем я швырнул его на пол, ударив затылком о край стола. Тяжелое резное кресло перевернулось. По полу разлетелся ворох бумаг, я схватил его за воротник и врезал кулаком по носу, нашей семейной черте.

– Ублюдок!

Он сломал мне жизнь, разрушил до основания всеми возможными способами. Я заорал изо всех сил, выплеснув на него накопившиеся зло, боль и ненависть, что разъедали меня.

Теперь я выше его, сильнее и куда более неуправляемый, чем раньше. В глазах потемнело, когда я схватил его за плечо и набросился с той же яростью, к которой он сам меня приучил. Я хотел его убить.

Хотел отправить его в преисподнюю и сам охотно последовал бы за ним, если бы это помогло заглушить страдания, разрывающие меня изнутри. Если бы это стерло из памяти образ белого неподвижного тела, зеленых погасших глаз, если бы это заставило смолкнуть крик моей измученной души, твердивший, что беда вновь случилась по моей вине, что я всегда буду источником чужого горя.