Книга Когда небо обращается в пепел, страница 65 – Нин Горман, Матье Гибе

Он снова наклоняется ко мне, чтобы поцеловать, потом утыкается лбом в мой лоб.

— Мой самолет улетел три часа назад.

Несколько вступительных нот, сыгранных арпеджио^[44], затем – аккорды, а вслед за ними – мелодия, одновременно мощная и меланхоличная.

— Очень красиво.

— Я сочинил ее для тебя. Рад, что тебе понравилось.

Я тронут его признанием, но меня тревожит пронизывающая музыку печаль.

— Я кажусь тебе таким несчастным?

Зак не отвечает, во всяком случае вслух. Его взгляд шепчет, что спрашивать бесполезно. Прошло много месяцев с тех пор, как мы похоронили бабушку и я утратил единственную опору в жизни. Когда меня признали дееспособным, я переехал к Заку – и так у него и живу. Увы, даже присутствие лучшего друга не помогает справиться с горем. Я пытаюсь скрыть это, тренируясь как проклятый под началом мистера Харрингтона и вовлекая Зака в бесконечные авантюры. Вот только я могу обмануть весь мир, но не его. Мне незачем говорить Заку, как у меня погано на душе и что я не знаю, как с этим справиться. Он и без того все понимает.

— Не волнуйся, я написал ее для тебя, но эта музыка не про тебя.

— А про кого тогда?

— Про нас, – отвечает он с широкой улыбкой.

Мне нравится, как она освещает лицо Зака; его жизнерадостность стала настоящим маяком в бесконечной мгле моего траура. И все же вряд ли он не понимает, что в его музыке звучат лед и пламя. Она одновременно светлая и мрачная. Только он знает все тонкости композиции.

— Спасибо. А слова уже придумал?

— Нет, зачем? Что, хочешь спеть мне? – шутит Зак. Уж кому-кому, а ему хорошо известно, что я начисто лишен слуха, – на свою беду, он как-то пытался научить меня петь.

Я не настолько безумен, чтобы угробить его творение своим «шедевральным» исполнением. Тем более что это очень личное произведение.

— Нет, разумеется нет. Но я бы мог их написать… Ну или мы можем попробовать написать вдвоем.

Его лицо озаряется светом, и я понимаю, что он о таком и мечтать не смел. Зак кивает, выражая согласие сразу и улыбкой, и глазами.

— Только я не знаю, с какой стороны подступиться.

Он встает, идет к столу и выдвигает ящик.

— Достаточно бумаги, карандаша – и вложить свою душу. Больше ничего не надо.

— Правда, карандаш нужен? Как я не догадался!

Следующие полчаса мы сидим каждый над своим листом, сосредоточенно шурша грифелем по бумаге. Потом сравниваем, что у нас получилось. Мы быстро замечаем, что во многом наши мысли схожи. Мы оба писали о нашей дружбе, о наших мечтах и о том, как мы не представляем жизни друг без друга.

— Мы написали одно и то же, – замечает Зак с лукавой усмешкой, как будто ждал чего-то подобного.

— Да?

Я признаю, что по смыслу мы почти совпали, но вот по форме… У меня стихи вышли грубые и неловкие, у Зака – складные и мелодичные. Тем не менее он кладет наши листы рядом и на каждом обводит отдельные строфы.

— Сейчас кое-что подправим и переформулируем. Ты со мной?

— Ладно.

Он направляет меня, объясняя про рифму и слоги, почему так можно, а так нельзя. Мозги закипают. Мы молчим, словно не знаем, с чего начать. Потом я решаюсь…

— Мне кажется, я кое-что придумал. Только не смейся.