Книга Успокоительный сбор. Валерианка для танка, страница 47 – Екатерина Мордвинцева

— Твои руки, — сказал он. — Я смотрю на них и успокаиваюсь. Как будто всё будет хорошо.

— Не обманывай себя, — сказала я. — Хорошо не будет. Но будет... будет терпимо.

— С тобой — да. Без тебя — нет.

Я закончила, убрала аптечку.

— Ты останешься? — спросил он. — Посидим. Поговорим. Я приготовлю ужин.

— Ты умеешь готовить?

— Немного. Гречку с тушёнкой. И чай.

— Звучит как романтика века, — усмехнулась я.

— Других радостей не обещаю. — Он встал, надел футболку. — Но здесь чисто, тепло и безопасно. И никто нас не найдёт.

Я осталась.

* * *

Мы ели гречку из алюминиевых мисок, сидя на ковре. Тушёнка была настоящей, армейской, с жиром и перцем. Я ела и думала: «Где я? С кем я? Почему мне здесь хорошо?»

— Расскажи о своей маме, — попросил он.

— Что рассказать? Она уборщица в школе. Работает с утра до ночи. Меня растила одна. Отец ушёл, когда мне было три. Я его не помню.

— Трудно было?

— Всегда трудно. Но мама старалась. У неё сердце больное, и давление, и ещё куча всего. Операция нужна, но денег нет. — Я отложила вилку. — Теперь, наверное, появятся.

— Появятся, — кивнул он. — Я обещал.

— Почему ты помогаешь мне? — спросила я. — Не только деньгами. Всем. Защитой, заботой... цветами.

Он помолчал.

— Потому что ты — первая, кто не захотел меня использовать. Ты не спросила: «Ты богатый? У тебя есть связи? Можешь помочь с квартирой?». Ты просто... помогла. Сунула мне валерианку в рот. Перевязала. Покормила пельменями.

— Это было глупо.

— Это было человечно. А я соскучился по человечности.

Он встал, собрал миски, унёс на кухню. Я смотрела на фиалку. Она была ухоженной, свежей. Полита. Я подошла поближе, коснулась лепестка — бархатистого, нежного. Рядом с горшком лежал тот самый компас. Я взяла его — холодный, тяжёлый. На задней крышке была гравировка: «Капитану Туману. За верность. 2016».

— Это тебе подарили? — спросила я, когда он вернулся.

— Да. Перед последним заданием. — Он взял компас, покрутил. — Я не расстаюсь с ним. Он напоминает, кто я на самом деле.

— А кто ты на самом деле?

— Человек, который выбрал честь, а не карьеру. И проиграл.

— Не проиграл, — сказала я. — Ты жив. Ты борешься. Это не проигрыш.

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

— Ты всегда найдёшь хорошее в плохом, да?

— Стараюсь. Иначе зачем жить?

Мы сели обратно на ковёр, прислонившись к дивану. Он включил музыку — тихую, классическую. Шопен. Ноктюрны. Я не знала, что он любит классику.

— Ты полон сюрпризов, — сказала я.

— Я полон тайн. Но тебе я рассказываю.

— Почему именно мне?

— Потому что ты меня не судишь. Ты смотришь на меня, видишь шрамы, но не шарахаешься. Ты говоришь: «Перевяжем, поешь, не умирай». Для меня это... это как глоток воздуха в затопленной подводной лодке.

— Поэтично.

— Реалистично.

Мы замолчали. Шопен играл ноктюрны. Я чувствовала тепло его тела рядом. Запах — табак, мята, чистое бельё. Он не был похож на бандита. Он был похож на человека, который потерял всё и теперь цепляется за единственное, что осталось.

— Ты вернёшься когда-нибудь в нормальную жизнь? — спросила я.

— Не знаю. А что такое нормальная жизнь? Работа с девяти до шести, ипотека, дети, собака? — Он усмехнулся. — Для меня нормальная жизнь — это когда я могу лечь спать и не бояться, что меня зарежут во сне. Или что пострадает кто-то, кого я люблю.