Книга Успокоительный сбор. Хмель для лютого, страница 53 – Екатерина Мордвинцева

— Полина, — сказал он. Голос его дрожал. — Прости меня. Прости, дочка. Я не хотел.

— Не хотел? — я посмотрела на него. — Ты продал меня, папа. Как вещь. Как мешок хмеля на рынке.

— Он бы убил меня, — прошептал отец. — И тебя. И мать. У меня не было выхода.

— Выход всегда есть, папа. Ты просто выбрал свою шкуру.

Он опустил голову и отошел. Больше он ко мне не подходил.

Илья вернулся, сел рядом, положил руку мне на талию.

— Твой отец выглядит несчастным, — заметил он.

— Он и есть несчастный, — ответила я. — Ты сделал его несчастным.

— Нет, — возразил Илья. — Он сам сделал себя несчастным, когда решил меня обмануть. Я просто предъявил счет.

— И я — часть этого счета.

— Самая дорогая часть, — сказал он, и в его голосе не было насмешки. — Самая ценная.

Он наклонился, поцеловал меня в висок. Я не отстранилась — не было сил. Венок из хмеля давил на голову, как корона, которая была мне не по размеру.

— Ты — мой сорт, — сказал он мне на ухо. — Особый. Дикий, как хмель, который растет у забора. Но я тебя одомашню. Даже если ты будешь царапаться и вырываться. Я умею ждать. И умею приручать.

— Я не животное, — прошептала я.

— Нет, — согласился он. — Ты лучше. Ты мой хмель. Без тебя я не могу. А без меня ты задохнешься от скуки. Посмотрим, кто кого одомашнит.

Он поднял бокал, чокнулся с Палычем, засмеялся. А я сидела и смотрела на кольцо на своем пальце — тяжелое, золотое, с крупным рубином. Обручальное. Клеймо.

Гости танцевали, пили, кричали «горько». Я оставалась на месте, как дерево, которое посадили не в ту почву. Хмель на моей голове шелестел, пах горечью и смертью.

Или свободой?

Я уже не понимала.

Вечер закончился.

Илья вез меня в свою квартиру — теперь уже в нашу квартиру. Наследство. Он сидел за рулем, я — на пассажирском сиденье, сжимая в руках венок из хмеля, который сняла с головы, как только мы вышли из ресторана.

— Зачем тебе это? — спросила я, глядя на хмелевые шишки. — Зачем венок? Зачем вся эта театральность?

— Я хотел, чтобы ты выглядела как хмельная фея, — ответил он. — Хотел, чтобы все видели: ты — моя. Отмеченная моим растением.

— Твоим растением?

— Моим символом. — Он бросил на меня быстрый взгляд. — Хмель — это я. И ты теперь часть меня. Как шишка на стебле.

Я засмеялась — горько, невесело.

— Ты говоришь как поэт, Илья. А поступаешь как палач.

— Поэты тоже умеют убивать, — сказал он. — Только не ножами, а словами. Я предпочитаю ножи.

Он замолчал. Я тоже.

Когда мы вошли в квартиру, я почувствовала, как сердце забилось быстрее. Первая брачная ночь. Я не была девственницей — у меня был парень в Питере, два года, обычные отношения, обычный секс. Но сейчас все было иначе. Не потому что я не хотела (хотя не хотела). А потому что я была не свободна.

— Иди в спальню, — сказал Илья. — Я приду через десять минут.

— Может, не надо? — спросила я. Голос дрогнул.

— Надо, — ответил он. — Ты моя жена. Это часть сделки.

Я пошла в спальню. Села на кровать — ту самую, где лежала больная, в его рубашке. Комната теперь выглядела иначе — шторы были задернуты, на прикроватной тумбочке горела свеча. Романтика? Или издевательство?

Я разделась сама. Медленно, нехотя, как раздеваются перед казнью. Сняла платье, повесила на стул. Осталась в белье — белом, кружевном, которое выбрала для меня стилист. «Илья Алексеевич любит простоту, но с изюминкой», — сказала она.