Книга Успокоительный сбор. Хмель для лютого, страница 56 – Екатерина Мордвинцева

— Сегодня я уезжаю по делам. Буду к вечеру. Ты останешься здесь. Телефон оставляю, но сеть глушится — не обижайся. Это для твоей же безопасности.

— Ты оставляешь меня в золотой клетке, — сказала я.

— Клетка не золотая, — усмехнулся он. — Клетка хмельная. Но дверь не запираю. Просто за ней — я. И я всегда вернусь.

Он ушел.

Я сидела на кухне, смотрела на чашку из-под хмельного чая и понимала, что вчерашняя ночь была не самым страшным. Самое страшное — это утро. Это его извинения. Это его забота. Это его чай.

Потому что когда враг заботится о тебе — ты перестаешь видеть в нем врага. А без врага — с кем бороться?

И тогда ты остаешься одна со своим страхом.

И с хмелем, который вьется внутри.

Месяц.

Тридцать дней. Семьсот двадцать часов. Сорок три тысячи двести минут.

Я считал время с того момента, как она стала моей женой. Не потому что я ждал, когда это кончится. Потому что каждый день, каждый час, каждую минуту я чувствовал, как что-то во мне меняется. Тает. Перестраивается.

Я — Илья Архипов, человек, который не боялся ничего и никого, — боялся одного: что она уйдет.

Она не уходила. Она жила в моей квартире — теперь уже нашей квартире. Спала в моей постели — иногда со мной, иногда на диване, когда особенно злилась. Ела мою еду — я нанял повара, потому что готовить она не умела (или не хотела). Пользовалась моей ванной, моим шампунем, моим полотенцем. И пахла теперь не только хмелем, но и мной.

Я думал, что это сделает меня счастливым.

Но это сделало меня слабым.

Я заметил это не сразу. Сначала — мелочи. Я стал приходить домой раньше, хотя раньше мог ночевать в офисе неделями. Я стал следить за тем, что она ест — чтобы не худела, чтобы не болела. Я стал покупать ей подарки — книги, которые она читала, одежду, которую она носила, хмель, который она заваривала.

Хмель.

Она заваривала его каждый вечер. Ставила чайник, кипятила воду, бросала в заварник сухие шишки, добавляла ромашку, мяту, мед — по своему рецепту. Процеживала, разливала по чашкам, подавала мне с улыбкой.

— Пей, — говорила она. — От нервов.

Я пил. Чай был горьковатым, терпким, с легким сладким послевкусием — как она сама. Я пил и чувствовал, как напряжение уходит, как мышцы расслабляются, как голова становится тяжелой.

— Хороший чай, — говорил я.

— Мамин рецепт, — отвечала она.

Я не проверял. Зачем? Моя жена — хрупкая, безоружная, запуганная — не могла причинить мне вреда. Или могла?

Я узнал правду случайно.

Это был вечер пятницы. Я вернулся домой раньше обычного — часов в шесть. Она не ждала меня — обычно я приезжал к девяти. Она стояла на кухне, у плиты, и что-то варила в маленькой кастрюльке. Я зашел тихо — хотел сделать сюрприз.

— Полина, — сказал я, входя.

Она вздрогнула. Резко обернулась, прикрывая кастрюльку крышкой.

— Ты рано, — сказала она. Голос дрогнул.

— Дела закончились, — ответил я. — Что варишь?

— Чай. Хмельной. Как обычно.

Я подошел к плите, отодвинул ее руку, поднял крышку.

В кастрюльке кипела темно-зеленая жидкость — хмель, ромашка, мята. И еще что-то. Крошечные белые гранулы, которые не растворялись до конца, плавали на поверхности, как мелкий град.

— Это что? — спросил я, показывая на гранулы.

— Сахар, — быстро сказала она. — Я кладу сахар, чтобы не горчило.

Я взял щепотку гранул, поднес к носу, лизнул. Не сахар. Сахар сладкий и тает на языке. Это было горьковато-химическим, с легким металлическим привкусом, который я узнал.