Книга Успокоительный сбор. Хмель для лютого, страница 58 – Екатерина Мордвинцева

— Вари дальше, — сказал я.

Она не поняла.

— Что?

— Чай. Вари дальше.

— Ты же сказал, что не будешь его пить.

— Не буду. Но ты будешь варить. Каждый вечер. Как ритуал.

— Зачем?

— Чтобы ты помнила: даже если я сплю, я не выпущу тебя. Даже если ты добавишь снотворное — я не выпью. Но ты будешь варить. Для меня. Потому что запах хмеля успокаивает меня. Потому что твои руки, когда ты завариваешь чай, перестают дрожать. Потому что в этом ритуале — вся ты. И вся я.

Она смотрела на меня, как на сумасшедшего.

— Ты болен, — сказала она.

— Знаю, — кивнул я. — И ты — мой хмель, детка. Горечь моя. Одержимость моя. Лекарство мое.

Я подошел к ней, взял за плечи, повернул к кровати.

— Ложись, — сказал я.

— Зачем?

— Спать. Я тоже. Я устал.

— Ты не будешь меня наказывать?

— За что? За попытку сбежать? За то, что поила меня снотворным? — я усмехнулся. — Полина, я сам виноват. Я стал слабым. Я поверил в твою заботу. Я позволил себе расслабиться. Это я должен наказать себя.

— Ты странный, — прошептала она.

— Я знаю.

Я лег на кровать, не раздеваясь. Она стояла у кровати, не зная, что делать.

— Ложись, — повторил я. — Не бойся. Я не трону тебя.

Она легла. На самый край, отвернувшись к стене.

Я смотрел в потолок и думал о том, как она отравила меня. Не снотворным — собой. Своим запахом, своим голосом, своим присутствием. Я стал зависим от нее, как от хмеля. И теперь, когда я понял это, было уже поздно.

— Полина, — сказал я в темноту.

— Что?

— В следующий раз, когда захочешь сбежать, беги сразу. Не жди, когда усну. Не добавляй в чай отраву. Просто беги. И посмотрим, кто быстрее.

— Ты быстрее, — ответила она.

— Да, — согласился я. — Я всегда быстрее. Но ты хотя бы попробуешь.

Она замолчала.

Я закрыл глаза.

Хмель пах от ее волос, от ее кожи, от подушки, на которой она спала. Я вдыхал этот запах и чувствовал, как внутри разливается тепло. Не от любви — от привычки. От зависимости. От той странной, болезненной связи, которая возникала между палачом и жертвой, когда жертва начинала заботиться о палаче.

Она хотела меня убить — снотворным, побегом, равнодушием. Но она не знала: я уже мертв. С того самого момента, как увидел ее на лестнице. Я был мертв — и воскрес только ради того, чтобы быть рядом с ней.

Утром я проснулся от того, что она сидела на кровати и смотрела на меня.

— Ты храпишь, — сказала она.

— Я не храплю, — ответил я.

— Храпишь. Когда спишь на спине.

— Ты много знаешь о моих привычках.

— Я месяц с тобой в одной постели. Волей-неволей узнаешь.

Я сел, протер глаза. Она была в моей рубашке — снова. Волосы растрепаны, глаза сонные, на щеках следы от подушки. Красивая. Живая.

— Сегодня я уезжаю по делам, — сказал я. — Вернусь вечером. Ты останешься здесь.

— Как обычно, — кивнула она.

— Сваришь чай? — спросил я.

— Хмельной? — усмехнулась она.

— Да. Без снотворного.

— Откуда ты знаешь, что я не добавлю?

— Потому что я попросил без снотворного. А ты не врешь. Даже на кухне.

Она помолчала, потом кивнула.

— Сварю, — сказала она. — Но ты все равно не будешь пить.

— Буду, — сказал я. — Сегодня буду. Потому что ты не добавишь.

Она встала, пошла на кухню. Я смотрел ей вслед — на ее босые ноги, на рубашку, которая сползала с плеча, на рыжие волосы, падающие на спину. И думал о том, что этот месяц изменил нас обоих.