Книга Успокоительный сбор. Хмель для лютого, страница 83 – Екатерина Мордвинцева

Я редко заглядывала туда. Это был его личный уголок — старый письменный стол из темного дуба, с выдвижными ящиками и потертой столешницей. Я знала, что там лежат бумаги, пистолет, паспорта — всё, что нужно для его жизни. Но в тот день мне захотелось просто прикоснуться к чему-то, что принадлежало только ему.

Я открыла левый ящик — там были конверты, счета, старая флешка. Закрыла. Правый — ключи, запасная обойма, бинты. И маленькая записная книжка в кожаном переплете.

Я взяла ее. Полистала.

На первой странице — его имя, дата рождения, группа крови. Потом — списки, фамилии, цифры. Дела. Но ближе к концу… я замерла.

Стихи.

Корявым, неровным почерком, с помарками и зачеркиваниями.

Ты хмель, что выбрал меня из всех сортов сам. Горький. Но без тебя — зола. На ребрах — татуировка, под сердцем — рана, В руках — пистолет, на губах — твой вкус с утра.

Я думал, что умею только брать. Оказалось, отдавать страшнее. Ты научила меня не врать. Ты научила меня быть нежнее.

Прости за слезы в первую ночь. Прости за клетку, что назвал домом. Я отпускаю. Можешь уйти прочь. Но знай: без тебя я стану незнакомым.

Сам себе. Потому что хмель — это ты. А я — только стебель, что вьется вокруг. Если уйдешь — не срастутся листы. Если останешься — я навеки твой друг.

Любовь? Не знаю. Но знаю одно: без твоего запаха я не дышу. Ты хмель, что сразил меня, как в кино. И я никуда от тебя не уйду.

Илья. Октябрь.

Я стояла с записной книжкой в руках и не могла дышать.

Он писал стихи. Илья Архипов, который убивал людей, который держал в страхе полгорода, который украл меня и женился силой, — писал стихи. Про хмель. Про меня.

Слезы потекли по щекам. Не горькие — сладкие. Как мед в хмельном чае.

Я села на край кровати, перечитала еще раз. Потом еще. Корявые строчки, сломанные ритмы, но каждая фраза — правда. Та самая правда, которую он обещал.

«Ты хмель, что выбрал меня из всех сортов сам».

Он не выбирал меня. Я выбрала его. Но он думал иначе. Он думал, что хмель свел нас, как сводят двух диких зверей в одной клетке.

Может быть, так и было.

Я положила записную книжку на место, закрыла ящик. Вытерла слезы.

Вечером, когда он вернулся, я подошла к нему, обняла, прижалась к его груди — к шрамам, к татуировке, к сердцу, которое билось ровно и спокойно.

— Ты заходила в мой стол, — сказал он.

— Да, — призналась я, не удивляясь. — Ты знаешь всё.

— Я знаю всё, что происходит в этом доме, — сказал он. — Ты ничего не украла. Ты просто… прочитала.

— Ты писал стихи, — сказала я.

— Это не стихи, — сказал он. — Это… мысли.

— Это стихи, — сказала я. — Красивые. Страшные. Настоящие.

Он молчал.

— Почему ты не показал? — спросила я.

— Я не умею показывать. Я умею только прятать.

— От меня?

— От всех. Но особенно от тебя. Боялся, что ты засмеешься.

— Я плакала, — сказала я. — От того, что ты чувствуешь. От того, что ты можешь чувствовать.

— Я не умею чувствовать, — сказал он. — Я умею только убивать и писать бумаги. И иногда — записывать мысли.

— Ты умеешь любить, — сказала я. — В этих стихах — любовь. Страшная, неуклюжая, неправильная. Но любовь.

Он посмотрел на меня. В черных глазах блестело что-то — влажность, которую он бы никогда не назвал слезами.

— Ты останешься? — спросил он.

— Я уже осталась, — сказала я. — Ты прочитал последние строчки? «Ты хмель, что сразил меня, как в кино. И я никуда от тебя не уйду».