Книга Успокоительный сбор. Хмель для лютого, страница 84 – Екатерина Мордвинцева

— Ты запомнила, — удивился он.

— Я запоминаю всё, что ты пишешь, — сказала я. — Как и ты запоминаешь всё, что я говорю.

Он обнял меня, поцеловал в макушку.

— Это наш договор, — сказал я. — Без свидетелей. Без подписей. Без слов.

— Только хмель, — сказал он.

— Только хмель, — согласилась я.

Теперь хмель стал частью нашей жизни.

Я собирала его в саду отца — теперь уже в нашем саду. Илья купил дом, отремонтировал, поставил новый забор. Хмель я не тронула — пусть вьется, пусть душит старые яблони, пусть растет там, где его не сеяли.

— Он напоминает мне о нас, — сказала я, когда Илья спросил, зачем я сохранила дикие заросли.

— О том, как я похитил тебя? — усмехнулся он.

— О том, как мы нашли друг друга, — ответила я. — Неправильно. Страшно. Но нашли.

Я варила настойки — для его старых ран, для моей тревоги, для простых вечеров, когда мы сидели на кухне, пили хмельной чай и молчали. Молчание перестало быть враждебным. Оно стало уютным, как старое одеяло.

— Ты изменилась, — сказал он однажды.

— Ты тоже, — ответила я.

— В лучшую сторону?

— Не знаю, — честно сказала я. — В другую. Мы оба стали другими. Люди, которые пережили войну и остались вместе.

— Это называется брак, — сказал он.

— Это называется хмель, — сказала я.

Он засмеялся — настоящим смехом, без горечи. Я улыбнулась.

— Знаешь, — сказала я. — Я больше не боюсь.

— Чего?

— Тебя. Будущего. Того, что однажды ты проснешься и передумаешь.

— Не передумаю, — сказал он.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что хмель не передумывает. Он вьется там, где его не сеяли. И не спрашивает разрешения.

— Ты сравниваешь себя с хмелем, — сказала я.

— Я сравниваю нас с хмелем, — поправил он. — Мы оба — хмель. Два стебля, вьющихся вокруг одной опоры. Если один вырвать — второй засохнет.

— Тогда не вырывай, — сказала я.

— Не вырву, — ответил он. — Никогда.

Я больше не смотрела на билеты в Лиссабон. Они лежали в ящике прикроватной тумбочки, напоминая о свободе, которую я выбрала не использовать.

— Может, выбросить? — спросила я однажды.

— Нет, — ответил Илья. — Пусть лежат. Как напоминание о том, что ты здесь по своей воле.

— Я и так знаю, — сказала я.

— А я забываю, — сказал он. — Мне нужно напоминание.

Я не стала спорить. Билеты остались.

Иногда я доставала их, смотрела на дату — 15 октября, уже прошедшую. На место у окна, которое могло быть моим. На океан, который я не увидела.

И улыбалась.

Потому что мой океан был здесь. С черными глазами и шрамом на скуле. С запахом хмеля и грубыми руками. С корявыми стихами в записной книжке.

— Ты улыбаешься, — сказал он, заходя в спальню и видя меня с билетами.

— Я счастлива, — ответила я.

— Правда?

— Впервые в жизни — правда.

Он подошел, сел рядом, взял билеты, порвал.

— Зачем? — спросила я.

— Теперь они не нужны, — сказал он. — Ты выбрала меня.

— Я выбрала хмель, — сказала я.

— Это одно и то же, — сказал он.

— Знаю, — улыбнулась я.

Он поцеловал меня, и я почувствовала, как хмель вьется между нами — невидимый, но живой. Как стебли, которые сплелись настолько, что их невозможно разделить.

Мы больше не были жертвой и палачом.

Мы были хмелем.

Два стебля.

Одна жизнь.

Через год я снова собирала хмель в саду.

Илья помогал — тянулся к верхним шишкам, срывал их и бросал в мою корзину. Он улыбался — той улыбкой, которую раньше прятал за маской монстра.