Книга Успокоительный сбор. Хмель для лютого, страница 89 – Екатерина Мордвинцева

Я вижу его лицо. Верещагина. Когда он падал, сраженный пулями моих людей. Когда кровь текла по асфальту, черная в свете фонарей. Когда Полина закрывала его лицо своей курткой, а потом смотрела на меня — с болью, но без ненависти.

— Илья, — шепчет Полина. — Ты не спишь.

— Нет, — отвечаю я.

— Опять он?

— Да.

Она садится, кладет голову мне на плечо.

— Ты не убивал его. Я была там. Я видела. Он стрелял первым. Он целился в тебя. Твои люди защищали тебя. А он хотел убить.

— Я знаю, — говорю я. — Но я не могу забыть твое лицо, когда он упал.

— Мое лицо? — она поднимает голову, смотрит на меня. — Ты запомнил мое лицо?

— Я запомнил все. Каждую слезу. Каждый вздох. Каждое слово, которое ты сказала.

— Что я сказала?

— «Он хотел убить тебя». И «ты не стрелял». В тот момент я понял, что ты выбрала меня. Не из страха. Не из привычки. А потому что увидела во мне человека.

— Я и сейчас вижу, — говорит она. — Человека. Который каждое утро встает раньше меня, чтобы сварить чай. Который строит шпалеры в саду. Который читает сказки дочери. Который плакал, когда она родилась.

— Я не плакал, — говорю я.

— Плакал, — улыбается она. — Я видела.

— Это была аллергия на хмель.

— В родильной палате не было хмеля.

— Был. Он везде. Он в моей крови.

Она смеется — тихо, чтобы не разбудить Веру. Я обнимаю ее, чувствую, как бьется ее сердце — ровно, спокойно. Как хмель бьется о шпалеры, когда ветер сильный. Но не ломается.

— Илья, — говорит она.

— Да.

— Ты боишься, что однажды я уйду?

— Нет, — вру я.

— Врешь, — говорит она. — Я вижу по глазам.

Я молчу.

— Я не уйду, — говорит она. — Я обещала. И я не вру. В отличие от тебя.

— Я тоже не вру, — говорю я. — Иногда.

— Ты всегда врешь, когда дело касается твоих чувств.

— Потому что я не умею их называть.

— А я научу, — говорит она. — У меня уже есть опыт. Я приручила дикий хмель. Тебя приручу тем более.

— Ты уже приручила, — говорю я. — Я уже давно не дикий.

— Ты дикий, — качает она головой. — Просто научился прятать колючки. Как хмель на шпалере. Снаружи ручной, а внутри — тот же дикий зверь.

— И ты не боишься?

— Нет, — говорит она. — Потому что я знаю: ты не тронешь. Ни меня. Ни Веру. Никого из наших.

— А если кто-то тронет вас?

— Тогда ты станешь диким снова. И я не буду тебя останавливать.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Она целует меня — долго, сладко, как целуют после долгой разлуки. Хотя мы не разлучались. Мы всегда вместе. С того самого дня, когда она решила остаться.

Вере два года, и она уже знает разницу между диким хмелем и культурным.

— Дикий колючий, — объясняет она, сидя у меня на коленях в саду. — Он царапается. Как папа.

— А культурный? — спрашиваю я.

— Культурный мягкий. Как мама.

— А ты?

— Я — и то, и другое, — серьезно говорит она. — Я мягкая, когда хочу, чтобы меня поцеловали. И колючая, когда хочу, чтобы мне дали конфету.

Полина смеется, слыша это. Я смотрю на дочь и понимаю, что она — наше лучшее творение. Не бизнес, не сад, не дом. Она.

— А зачем хмель, папа? — спрашивает Вера.

— Хмель нужен, чтобы варить пиво, — говорю я. — И чтобы делать лекарства. И чтобы помнить.

— Что помнить?

— Что все в жизни переплетается, как стебли. Что без горечи не бывает сладости. Что даже самое колючее растение может стать домашним, если за ним ухаживать.