Книга Успокоительный сбор. Хмель для лютого, страница 90 – Екатерина Мордвинцева

— Как ты, папа? — спрашивает она.

— Как я, — киваю я.

— А мама была колючей?

— Очень, — говорю я. — Она бросала в меня горшки.

— Правда? — Вера смотрит на Полину с восхищением.

— Правда, — улыбается Полина. — Но папа увернулся. Он всегда увертывается.

— А если бы не увернулся?

— Тогда не было бы тебя, — говорит Полина. — И сада. И дома. И ничего.

— Значит, хорошо, что увернулся, — заключает Вера.

— Очень хорошо, — соглашаюсь я.

Она слезает с моих коленей, бежит к шпалерам, срывает шишку — самую маленькую, зеленую, еще не созревшую. Приносит мне.

— Это тебе, папа. Чтобы ты помнил.

— Что помнил?

— Что ты не колючий. Ты просто папа.

Я беру шишку, сжимаю в ладони. Она пахнет горечью и молоком — от рук Веры. Я вдыхаю этот запах и чувствую, как что-то внутри меня сжимается — не от боли, от счастья.

— Спасибо, дочка, — говорю я.

— Пожалуйста, папа, — отвечает она и бежит догонять бабочку.

Полина подходит ко мне, обнимает, кладет голову на плечо.

— Ты плачешь? — спрашивает она.

— Нет, — вру я.

— Врешь, — говорит она. — Я вижу.

— У меня аллергия, — говорю я.

— На счастье?

— На нее, — киваю я на Веру. — Она слишком сладкая.

— Будет горькой, когда вырастет, — смеется Полина. — Как мы.

— Как мы, — соглашаюсь я.

Мы стоим в саду, смотрим, как Вера гоняется за бабочками, как хмель шуршит над нами, как солнце садится за горизонт, окрашивая небо в цвета старой крови и нового вина. Я сжимаю в руке шишку, которую дала мне дочь, и чувствую, как хмель вьется внутри меня — не душит, а обвивает, как шпалеры обвивают стебли.

Я больше не монстр.

Я просто папа.

У Полины есть шрам на правом плече. Тот самый, от пули ее отца. Белый, гладкий, давно заживший. Иногда я трогаю его — пальцами, губами, кончиком носа. Она не вздрагивает. Не отворачивается. Ждет.

— Зачем ты это делаешь? — спросила она однажды.

— Хочу убедиться, что ты жива, — ответил я.

— А что, если я умру?

— Ты не умрешь.

— Откуда ты знаешь?

— Я не позволю.

— Ты не бог, Илья.

— Я — твой хмель, — говорю я. — А хмель не позволяет своим корням умирать.

Она улыбается, берет мою руку, прижимает к своему шраму.

— Он больше не болит, — говорит она. — Никогда не болит. Только когда ты смотришь на него так, будто он твоя вина.

— Это моя вина, — говорю я. — Если бы я убил твоего отца раньше, он бы не выстрелил.

— Если бы ты убил его раньше, я бы тебя никогда не простила.

— Ты простила?

— Еще нет, — качает она головой. — Но я учусь. Как и ты.

— Чему?

— Прощать. Не только тебя. Себя. Отца. Судьбу.

— Трудно?

— Очень, — кивает она.

— Я помогу.

— Ты и помогаешь. Каждое утро, когда завариваешь чай. Каждый вечер, когда читаешь сказку Вере. Каждую ночь, когда обнимаешь меня во сне.

— Я не обнимаю тебя во сне, — говорю я.

— Обнимаешь, — говорит она. — Крепко. Как будто боишься, что я исчезну.

— А ты исчезаешь?

— Никогда. Я здесь. С тобой. Навсегда.

Я наклоняюсь, целую шрам. Долго, нежно, как целуют самую дорогую реликвию. Полина гладит меня по голове, по шраму на скуле, по татуировке на шее.

— Ты мой, — говорит она. — Только мой.

— А ты моя, — отвечаю я. — Только моя.

— И Верина, — добавляет она.

— И Верина, — соглашаюсь я.

Мы сидим на веранде, пьем хмельной чай, смотрим на сад. Вера спит в своей комнате, бабочки уснули, хмель затих до утра. Только звезды светят и ветер шепчет о чем-то своем.